Конечно, запомнился Герберту и двухэтажный щитовой дом с уютной печкой и завалинками, засыпанными шлаком. Здесь уже появились товарищи — мальчишки, с которыми в свободное время шли яростные игры-соревнования: в «чижа», в лапту, в ножички, в «расшиши», в «чугунные жопки», в забытые ныне зоски, когда надо было начеканить максимальное количество раз пришитую к куску шерсти монету или биту. Были, конечно, и игры в мяч, чаще представлявший собой круглый мешочек, набитый сеном.
В Манзовке жили на окраине посёлка, что, как всегда, имело и положительные, и отрицательные стороны. С одной стороны, дальше было идти до школы, магазина или почты, с другой — совсем рядом под неусыпным контролем десятилетнего Герберта и его матери оказались огородные посадки семьи: картошка, тыква, табак (не махорка) — на продажу. Наличие земли, достаточно плодородной, решало только половину дела. Мы здесь даже не говорим о крестьянском труде по посадке, прополке и уборке урожая. Важнейшим вопросом, который надо было решать ежедневно, была поливка огорода. На всю жизнь Герберт Александрович запомнил долгие изматывающие для худенького мальчишки походы по воду…
Держали в семье и поросёнка, а его, естественно, надо было кормить, и многие заботы и по кормлению, и по заготовке кормов опять-таки ложились на слабые мальчишечьи плечи.
Памятным для него остался и нарядный ухоженный дубовый парк в Манзовке, и библиотека при парке.
Конечно, отец всю свою зарплату и пайки отправлял матери, и семья не голодала. Но достаток в те грозные и суровые годы определялся не только наличием денег, но и умением достать продукты и необходимые вещи.
Настоящим праздником были дни, когда домой на день-два с границы приезжал отец. Приезжал он обычно с ухватистым ловким ординарцем, который сразу решал все проблемы с поливом огорода, а по части баек не уступал самому капитану Врунгелю.
Запомнился Герберту и старый солдат-сапожник, работавший в Манзовке и шивший сапоги — как полотняные, так и хромовые. Как это часто бывает, мастер был душевно расположен к интересующемуся его ремеслом, а порой и в чём-то помогавшему мальчишке. От него Герберт узнал смысл таких, не каждому известных, понятий, как дратва, шпильки, супинатор, шило. Овладел он и некоторыми сапожными навыками, не раз пригодившимися в дальнейшей жизни.
В 1945 году, вскоре после окончания Советско-японской войны, отца перевели на Сахалин. Во Владивостоке, после долгого ожидания на пристани, они поднялись на борт сухогруза «Урал» и 4 ноября, вдоволь вкусив прелестей суточного плавания по штормящему Японскому морю, сошли на берег в Корсакове — портовом городе в двух десятках километров от Южно-Сахалинска, ещё даже не получившего это своё название, где им теперь предстояло жить.
Южно-Сахалинск (под наименованием «селение Владимировка») был основан губернатором Приморской области в 1882 году. К началу XX века Владимировка представляла собой типичное русское селение с единоличными, преимущественно средними и мелкими, хозяйствами. Здесь имелись почта, школа, часовня, торговые лавки, пара трактиров, склады оружия, леса, пушнины и провианта. Центральная часть посёлка располагалась к северу от нынешнего комбината кожаной и резиновой обуви, а окраина была на месте нынешнего главпочтамта. На речке Рогатке стояла мельница. В западном конце нынешней улицы Сахалинской находилась сельскохозяйственная ферма.
После захвата Южного Сахалина японцами в 1905 году в административном отношении он стал представлять собой губернаторство Карафуто — так именовали остров Сахалин японцы. К 1908 году официальное управление им было перемещено из Корсакова вглубь острова, в селение Владимировку, которое было переименовано вначале в посёлок, а в августе 1915 года — в город Тоёхару.
Большой советский писатель В. С. Пикуль в своём романе «Каторга» так пишет о Владимировке, в 1946 году ставшей Южно-Сахалинском:
«Владимировка была сплошь заселена добровольными выходцами из Владимирской губернии, которые жили зажиточно, назло всем доказывая, что земля Сахалина способна хорошо прокормить человека, только не ленись, а работай… Здесь, казалось, был совсем иной мир, далёкий от каторги, а пение петухов на рассветах и мурлыканье кошек, поспешающих к доению коров в ожидании парного молочка, — всё это напоминало жизнь в русской деревне. Но море лежало рядом, за лесом, и шум его гармонично вплетался в шумы деревьев, овеянных свежими бризами.
Когда японцы пришли, у нас тут двести дворов уже было. Школа своя была, церковь, мельница, даже молочная ферма. Самураи всё разорили, всё разграбили, подмели дочиста… Чтобы устрашить нас и заставить русских уйти с Сахалина, враги весь урожай на корню сожгли, леса вокруг повалили. А двести наших владимирских мужиков да баб увели в падь за озером. Когда отыскали их, у всех голов не было…»