Поразительно, но «Война миров» писалась почти параллельно «Человеку-невидимке». «Он сам немного сродни тем людям, — писал об Уэллсе Юрий Олеша, — которые появляются в его фантастических романах. Маленькие английские клерки в котелках и с тоненькими галстуками, разбегающиеся во все стороны от появившегося из мира будущей техники дива или, наоборот, сбегающиеся, чтобы посмотреть на это диво и погибнуть». Изощренно и точно Уэллс приводил в действие свой хорошо организованный мозг, чему в свое время научился у профессора Томаса Хаксли. Да, говорит он, мораль должна быть активной, она должна развиваться, становиться тоньше и человечнее. И это очень печально, что мораль часто не успевает за техническим прогрессом.
Тогда приходят марсиане.
Волшебная лавка
Конец 90-х Уэллс провел в Арнольд-хаусе, снятом на три года.
Здесь он приводил здоровье в порядок. У него появился литературный агент.
«Не думаю, — вспоминал Уэллс позлее, — что я оборотист по природе, но непрерывная борьба с миром, которую я вел за Джейн, за себя, за нашу семью, подталкивала меня к практичности. Я обретал к ней вкус. Обретал я вкус и к покупкам, находя удовольствие в своей кредитоспособности. На литературную репутацию я теперь все чаще смотрел как на товар, имеющий определенную стоимость».
Появление литературного агента позволило Уэллсу улучшить положение настолько, что круг его постоянного общения значительно расширился. Он часто встречался с братьями Честертонами — политиком и писателем, и общение с ними, конечно, ничем не напоминало общение, скажем, с приказчиками из магазина «Роджерс и Денайер». Встречался со знаменитым драматургом Бернардом Шоу, который, кстати, отсоветовал Уэллсу пробовать себя в драматургии. Шоу вообще был настоящим явлением. «Огромного роста, тонкий, прямой, — описывал его чешский прозаик Карел Чапек, — он похож то на Господа Бога, то на весьма злокозненного сатира. У него белые волосы, белая борода и очень розовая кожа, нечеловечески ясные глаза, большой воинственный нос; я никогда в жизни не видел существа более необыкновенного. По совести говоря, я его боялся. Он вегетарианец, то ли принципиально, то ли из гурманства, не знаю; у него рассудительная жена, тихий клавесин и окна на Темзу. Он рассказывает множество интересных историй о себе, о Стриндберге, о Родене и других знаменитостях; слушать его — насаждение, пронизанное ужасом». Вряд ли Уэллс боялся Бернарда Шоу, но вот ссориться с ним в будущем Уэллсу пришлось часто.
Из новых друзей Уэллс выделял Стивена Крейна. Этот американец жил в Лондоне с женщиной, которую не принимали в приличных домах, что чрезвычайно возмущало Уэллса, принципиально выступавшего за права женщин; к тому же талант Крейна казался ему несомненным, как, кстати, и талант (в том числе редакторский) Форда Мэдокса Форда — усатого, толстого, склонного к журнальным авантюрам.
Сложнее складывались отношения с Джозефом Конрадом.
«По-английски он говорил своеобразно, хотя совсем неплохо, — вспоминал Уэллс. — Часто речь свою пересыпал французскими словами. Читать по-английски начал задолго до того, как научился говорить, поэтому у него и сложилось неправильное представление о том, как звучат многие слова. К примеру, Конрад обнаруживал неистребимую склонность не опускать конечное непроизносимое «е». Невозможно было предугадать, верную ли грамматическую форму он выбрал. Когда Конрад говорил о мореплавании, все было безупречно, но стоило ему затронуть любую менее знакомую тему, как ему не хватало слов». На взгляд Уэллса, польское происхождение писателя часто делало его романы и рассказы трудно читаемыми. «Мне тоже нравятся удачные обороты, — признавался Уэллс. — Я сам всячески добиваюсь точности, когда она мне кажется необходимой. Некоторые места в работе «Труд, богатство и счастье человечества» я, например, переписывал много раз. Но я чувствую, что удачное слово — это дар, прихоть Богов, ему нельзя научиться. Как бы вы ни старались писать ярко и убедительно, время от времени вы все равно будете писать вяло и скучно, с этим ничего не поделаешь. Писательское дарование неотчуждаемо, как божество. Можно пришпоривать прозу, «оживлять» ее, но это не отвечает главной задаче. Тексты Конрада кажутся мне назойливыми, излишне цветистыми, как индийское шитье, и лишь отдельные его пассажи могут выдержать сопоставление с простой силой Стивена Крейна».