Матильде было интересно. Джейн в первый же день намекнула ей на странности хозяина: он мог взорваться — вот так, без причины, мог закапризничать, как мальчишка, накричать. Он ходил по дому босиком, ни на кого не обращая внимания. Вставал ночью и работал, а если ему было нужно, будил Джейн и читал ей написанное. А двадцатилетняя Матильда все простила хозяину после того, как увидела, как он играет с сыновьями в оловянных солдатиков. Дети гувернантку тоже приняли, сразу решив, что она — дура, но не вредная. Кстати, скоро выяснилась и тайна мышей: Джип и Фрэнк прикормили за шкафом мышонка, он даже приходил на их зов.
В Спейд-хаусе Уэллс написал «Киппса», «Предвиденья», «Современную Утопию», «Тоно-Бэнге», «Анну-Веронику» и «Нового Макиавелли». В фантастике ему становилось тесно. Ему все больше хотелось говорить о настоящем и будущем, принимать участие в конкретных общественных делах. Джорджу Гиссингу и Арнольду Беннету он не раз заявлял: фантастики с него хватит!
Евгений Лукин (писатель):
«Согласно семейной легенде, читать я выучился самостоятельно в четыре года — по кубикам с буковками. Пытаюсь припомнить эти кубики: деревянные, оклеенные бумагой. Припоминаю или придумываю? Поди теперь разбери!
Первая книжка не запомнилась вообще. Зато четыре тяжеленные книжищи, четыре разнокалиберных кирпича, на которых потом вкривь и вкось будет строиться моё виденье мира, не забудешь при всём желании. Коричневый толстенный Пушкин, плоский льдисто-белый Гоголь, синеватый, рубчатый на ощупь «Русский народный эпос» с вытесненным погрудно старым казаком Ильёй Муромцем. И Уэллс. Три романа под одной обложкой: «Первые люди на Луне», «Война миров» и «Человек-невидимка».
Не понимаю, почему баба Лёля разрешала мне брать взрослые книги. В прошлом учительница, она вроде бы должна была понимать, что самостоятельное чтение классики, вдобавок в ранние годы, до добра не доводит. Так же как самостоятельное чтение Библии. И неужели я правда проглотил всё это ещё в дошкольном возрасте? В детских ночных кошмарах оживала, помню, статуя дона Альвара; вставали, потрясая костлявыми руками, мертвецы; сильно могучие богатыри вспарывали врагам белые груди чингалищами булатными, вынимая за каким-то лешим сердце с печенью; ухали, завывали в ночи марсианские спруты…
Из такой вот жутковатой мешанины и складывалось моё мироздание.
Кстати, селениты мне нравились. Видимо, по сравнению с безусловно смертоносными командорами, витязями, осьминогами и покойниками, подданные Великого Аунария казались мне относительно безвредными, даже забавными. Что это — фантастика, мне тогда, понятно, в головёнку не приходило. В шесть лет всё реально. Спросил, например, папу, где можно достать кейворит, и с туповатым недоверием выслушал, будто Луна безжизненна, а кейворита в природе будто бы не существует. Мало того, город Лондон, представьте, находится в какой-то там Англии и никакие марсиане его не разрушали.
Такое вот разочарование.
До сих пор запинаюсь, когда начинают пытать о моем отношении к Уэллсу и Жюлю Верну. Для меня эти писатели несопоставимы. Не знаю, как такое могло случиться, но мсье Жюль не был прочитан мною в детстве. Ну ладно, дома, допустим, не нашлось ни единой его книжки. Но потом-то, потом… Школьником я постоянно торчал в библиотеках — и что же, ни разу не взял? Загадка. Будучи уже взрослым, одолел с недоумением сколько-то там тысяч лье под водой. Примерно семь. На восьмой — бросил. Нет ничего скучнее приключений. Там всё зависит от удачи или неудачи: допрыгнул — не допрыгнул, попал — не попал. А Уэллс исключает случайность. Его повествованиям свойственна неотвратимость античной трагедии. Допрыгнешь ты, не допрыгнешь, попадёшь, не попадёшь — всё равно никуда не денешься. Даже если развязка на первый взгляд покажется внезапной, чуть ли не чудесной (приползла бактерия и за всех отомстила), — марсиане обречены с момента приземления.
Борхес называет романы Уэллса расчётливо придуманными. По-моему, завидует. Коли на то пошло, не такая уж они и выдумка. Просто честная до беспощадности попытка разобраться в устройстве мира и общества. Другое дело, что вымышленные со вспомогательной целью марсиане и селениты часто пугающе правдоподобны…
Если хотите, Уэллс — это Достоевский фантастики. Широкая читающая публика не слишком его жалует, считает тяжёлым, мрачным автором. Да и за что жаловать-то? Этак прочтёшь — и призадумаешься, а там, глядишь, и вовсе закручинишься. То ли дело этот мажорный мсье Жюль! Бабах — и из пушки на Луну! Была бы только пушка.