И так далее, и тому подобное.
Во главе Комитета, проводящего реформу образования, Уэллс, кстати, поставил не англичанина или немца, а русского — по фамилии Каренин. Происхождение фамилии, понятно, чисто литературное. Но этот Каренин, калека от рождения, имел весьма умную и ясную голову. С русскими такое бывает. Обращение к педагогам всего земного шара в один день сделало Каренина знаменитым. «Образование и воспитание — это освобождение человека, прежде всего, от самого себя, — сказал он в Обращении. — Вы должны расширять кругозор своих воспитанников, поощрять и развивать природную их любознательность, творческие порывы, поддерживать альтруистические чувства. Руководимые и направляемые вами, они должны забыть инстинктивную подозрительность, враждебность, неистовость всех страстей — и обрести себя, наконец, как частицу единой необъятной вселенной…»
Но Уэллс не был бы Уэллсом, не скажи он чего-то нового о любви.
В Индии, в Новом Дели, в институте, в котором занимаются исследованиями сложных болезней, Каренин не остается одиноким. К нему приходит Рэчел Боркен, администратор института, ее приятельница Эдит Хейдон, а чуть позже присоединяется к ним знаменитый поэт Кан. «Над Индией в мерцающем мареве лежала гряда облаков; на востоке отвесные скалы, возносящиеся над пропастью, ослепительно сверкали под солнцем. Время от времени где-нибудь трескалась скала, и огромные куски ее летели в бездну, или внезапно со страшным грохотом обрушивалась лавина снега, льда и камней, повисала над бездной, как серебристая нить, и исчезала бесследно…»
«Я знаю, Кан, — сказал Каренин. — Когда вы произносите: мир освобожден, вы имеете в виду то, что он освобожден для любви. Мне известны ваши стихи и песни, в которых старый огрубевший мир растворяется в сияющей дымке любви — плотской любви. Всю жизнь мне приходилось думать о плотской любви, освобожденной от всех оков, и о том неизведанном, что может заронить в душу человека полная свобода, и я знаю, я чувствую, Кан, что оргия только начинается. Пришла пора, когда все первичные чувства следует удовлетворить; ими нельзя пренебрегать, с ними надо считаться.
— Между прочим, — заметила Рэчел Боркен, — половина человечества — женщины. Не забывайте об этом. Они самой природой приспособлены для любви и продолжения рода.
— Оба пола одинаково приспособлены для любви и продолжения рода.
— Однако основное бремя несут все-таки женщины, — не уступала Рэчел. — Не пора ли обратить на это внимание? Мы хотим быть свободными. Неужели мы так и останемся неким ключом, отпирающим для вас, мужчин, двери воображения?
— Я говорю не об уничтожении пола, Рэчел, а об уничтожении одержимости полом.
— Надеюсь, вы не хотите этим сказать, что женщины должны стать мужчинами?
— Мужчины и женщины должны стать людьми».
И Каренин подводит некий итог. Всё дурное, говорит он, что имеется в отношениях мужчин и женщин, обоюдно. Поэты с помощью своих любовных песен превращают прекрасный товарищеский союз в возбужденный хоровод. А женщины, в свою очередь, откликаясь на это, дают волю самому утонченному виду эгоизма — культу собственной личности. Они становятся чуть ли не художественными творениями. Они ухаживают за собой и украшают только себя. В этом смысле, утверждает Каренин, какая-нибудь Елена, попадающая в тюрьму за пропаганду свободной любви, приносит зла ничуть не меньше, чем Елена Троянская…
Проклятые суфражистки
Роман «Жена сэра Айзека Хармана» («The wife of sir Isaak Harman») окончательно определил новые интересы Уэллса. На этот раз Усталый Гигант получил возможность полюбоваться молодой женщиной с нежным ртом, с пышными иссиня-черными волосами, с карими глазами, такими темными, что они казались почти черными. Человек, сумевший обратить на себя внимание такой женщины, конечно, может быть только писателем, — Уэллс в этом уверен. Мистер Брамли и оказывается писателем. Он знает толк в красоте и в наслаждениях. Каждая его шляпа предполагает специальную трость, а дом его — образец стиля. Но вот с некоторых пор в чудесный, обжитый им зеленый уголок начинает вторгаться нечто чужое: например, заглядывает в просвет ветвей назойливая реклама «Международной хлеботорговой компании».
«Это дело рук одного ловкача по фамилии Харман, — извиняется мистер Брамли перед явившейся к нему той самой красавицей с иссиня-черными волосами. — Говорят, он не человек, а гора теста. Он ни о чем не способен думать, кроме своих презренных барышей. Он не находит в жизни никакой прелести, он не видит красоты, ничего не видит, кроме того, что само кричит, бросается в глаза, как эта реклама. Подумать только, четыре или пять лет назад этого осквернителя пейзажей наградили титулом баронета!»