— Не принялись?! — воскликнул я.
— Нет, не принялись. Все, что случилось до сих пор, произошло только по нашей вине: мы не поняли, что нужно сидеть спокойно, докучали им нашими орудиями и разной ерундой. Мы потеряли голову и толпами бросались от них туда, где опасность была ничуть не меньше. Им пока не до нас. Они заняты своим делом, мастерят все то, что не могли захватить с собой, приготовляются к встрече тех, которые еще должны прибыть. Возможно, что и цилиндры на время перестали падать потому, что марсиане боятся попасть в своих. И вместо того чтобы, как стадо, кидаться в разные стороны или устраивать динамитные подкопы в надежде взорвать марсиан, нам следовало бы приспособиться к новым условиям. Это не совсем то, к чему до сих пор стремилось человечество, но зато это отвечает требованиям жизни. (Выделено мною. — Т. П.) Города, государства, цивилизация, прогресс — все это теперь в прошлом.
— Но если так, то к чему тогда жить?
Артиллерист с минуту смотрел на меня.
— Всяких музыкальных концертов теперь точно не будет, пожалуй, в течение ближайшего миллиона лет или вроде того; не будет Королевской академии искусств, не будет ресторанов с закусками. Если вы гоняетесь за этими удовольствиями, то сразу скажу, ваша карта бита.
— Вы хотите сказать…
— Я хочу сказать, что люди, подобные мне, будут жить ради продолжения человеческого рода. Я лично твердо решил жить. И если не ошибаюсь, вы тоже в скором времени покажете, на что способны. Нас не истребят, нет. Я не хочу, чтобы меня поймали и откармливали, как какого-нибудь быка. Брр… Вспомните этих коричневых спрутов…
— Вы хотите сказать…
— Правильно! Я буду жить. Мы будем жить. Под пятой марсиан. Почему нет? Я все рассчитал, обо всем подумал. Мы, люди, слишком мало знаем. Мы многому должны научиться, прежде чем искать удачу. Понятно? — Видя мое изумление, он продолжал: — Те, кто захочет избежать плена, должны быть готовы ко всему. Я сам, например, готов, хотя понимаю, что не всякий человек способен преобразиться в дикого зверя. Потому я и присматривался к вам. Сомневался в вас. Вы худой, щуплый. Я ведь еще не знал, что вы тот самый человек из Уокинга; не знал, что вы были заживо погребены. Люди, жившие в этих домах, все эти жалкие канцелярские крысы уже ни на что не годны. У них нет мужества, гордости, они не умеют сильно желать. С завтраком в кармане они бегут как сумасшедшие, думая только о том, как бы попасть на поезд, в страхе, что их уволят, если они опоздают. Работают, не вникая в дело; потом торопятся домой, боясь опоздать к обеду; вечером сидят дома, опасаясь ходить по глухим улицам; спят с женами, на которых женились не по любви, а потому, что у тех были деньжонки и они надеялись обеспечить свое жалкое существование. Жизнь их застрахована от несчастных случаев, а по воскресеньям они ужасно боятся погубить свою душу. Как будто ад создан для кроликов! Для таких людей марсиане будут сущими благодетелями. Чистые, просторные клетки, обильный корм, порядок и уход, никаких забот. Пробегав на пустой желудок с недельку по полям и лугам, они сами придут и нисколько не огорчатся, когда их поймают. А потом будут удивляться, как это они раньше жили на Земле без марсиан. Представляю себе всех этих праздных гуляк, сутенеров и святош. Среди них появятся разные направления, секты. Найдется множество откормленных глупцов, которые просто примирятся со всем этим, другие же будут мучиться всеобщей несправедливостью, может, придумают новую религию, проповедующую смирение перед насилием…
— Что же вы намерены делать? — спросил я наконец.
— А что нам остается делать? Жить, размножаться и в относительной безопасности растить детей. Сейчас я скажу яснее, что, по-моему, нужно делать. Те, которых приручат, станут похожими на домашних животных; через несколько поколений это будут большие, красивые, откормленные, глупые твари. Что касается нас, решивших остаться вольными, то мы рискуем одичать, превратиться в своего рода больших диких крыс. (Вот они, новые морлоки. — Г. П.) Вы понимаете, я имею в виду жизнь под землей. К примеру, канализационная сеть. Под одним только Лондоном канализационные трубы тянутся на сотни миль; несколько дождливых дней — ив пустом городе они станут удобными и чистыми. Есть еще погреба, склады, подвалы, откуда можно провести к трубам потайные ходы. А железнодорожные туннели? А метрополитен? Понимаете? Мы составим шайку из крепких, смышленых людей. (Не правда ли, это похоже на рассуждения Гриффина о всеобщем терроре? — Г. П.) Мы не будем подбирать всякую дрянь. Слабых будем выбрасывать. А те, что останутся, должны подчиниться дисциплине. Нам понадобятся здоровые, честные женщины — матери и воспитательницы. Только не сентиментальные дамы, не те, что строят глазки. Мы не можем принимать слабых и глупых. Жизнь снова становится первобытной, и те, кто бесполезен, должны умереть. Они сами должны желать себе смерти, ведь все равно они не могут быть счастливы. К тому же смерть сама по себе не страшна, это трусость делает ее страшной. Обжив подземный Лондон, мы сможем выставлять сторожевые посты, даже выходить на открытый воздух, когда марсиане будут далеко. Даже поиграть иногда в крикет. Вот как мы сохраним свой род».