Повздорил однажды со своей девушкой, отправился на бугор и уснул там.
«Из маловразумительных и невнятных описаний мистера Скелмерсдейла трудно было понять, где он побывал и что видел. Бледные обрывки воспоминаний смутно рисуют какие-то необычайные уголки и забавы, лужайки, где собиралось вместе множество фей, мухоморы, «от них такой шел свет розоватый», диковинные яства — он только и мог про них сказать: «Вот бы вам отведать!», — волшебные звуки «вроде как из музыкальной шкатулки», которые издавали, раскачиваясь, цветы. Была там и широкая лужайка, где феи катались верхом и носились друг с другом наперегонки «на букашках», однако трудно сказать, что подразумевал мистер Скелмерсдейл под «букашками»: каких-то личинок, быть может, или кузнечиков, или мелких жучков, которые не даются нам в руки. В одном месте плескался ручей и цвели огромные лютики, там феи купались все вместе в жаркие дни. Нет сомнения, что Царице фей мистер Скелмерсдейл очень полюбился, но нет сомнения и в том, что юноша решительно вознамерился устоять перед искушением. И вот пришло такое время, когда, сидя с ним на берегу реки, в тихом и укромном уголке («фиалками там здорово пахло»), Царица фей призналась ему в любви…»
И все же мистер Скелмерсдейл устоял. У него в нашем мире были всякие обязательства и он не мог даже ради любви все бросить. «Но он теперь все время возвращался к стране фей и к их Царице. Открыл мне необычайные секреты, странные любовные тайны — повторять их было бы предательством. Вот сидит обыкновенный маленький приказчик из бакалейной лавки, на столе перед ним рюмка виски, в руке сигара, а говорит о безысходной тоске и сердечной муке.
— Как вернулся, так с той поры не ем, не сплю. В заказах ошибаюсь, сдачу путаю. Как вернулся, так все эти дни и ночи только о ней думал. И так тосковал! Так тосковал! Чуть не каждую ночь пропадал на Олдингтонском бугре, часто и в дождь. Брожу, бывало, весь бугор снизу доверху облазал, кличу фей, прошу, чтобы пустили в свою страну, ополоумел от горя. Повторяю, что, мол, сам виноват. По воскресеньям даже днем туда лазал, хоть и знал не хуже вашего, что ничего днем не выйдет. И еще старался там уснуть на бугре… — Мистер Скелмерсдейл помолчал и отхлебнул виски. — Все старался уснуть… Но, знаете, сэр, не мог уснуть… Ни разу… А ведь если бы уснул…»
Пустое место с надписью «занято»
Обочины шоссе Новосибирск — Томск сейчас густо застроены маленькими кафе, заправками, закусочными, смешанный лес постепенно уступает место черно-хвойной тайге, и где-то под Ояшем вдруг открывается фантастический вид на какую-то радиорелейную станцию. Ажурные вышки будто сплетены из чудесной паутины, они призрачно и в то же время четко возносятся над тайгой, делая пейзаж неземным, совершенно каким-то уэллсовским; прямо картинка из романа «Когда Спящий проснется» («When the Sleeper Wakes»).
Появление этого романа в 1899 году со всей определенностью показало, что писатель Герберт Джордж Уэллс меняется. Незнакомец по имени Грэхэм, которого встречает на берегу бухты Пентаргена некий мистер Избистер, жалуется на бессонницу. Он одинок. У него нет ни жены, ни детей. У него нет никаких желаний, кроме одного — уснуть. Уснуть, стряхнуть с души ужасную, накопившуюся усталость. «Посмотрите на эти скалы! — восклицает он. — Посмотрите на море, которое волнуется и сверкает уже много-много веков. Посмотрите на белые брызги пены, на голубой свод, откуда льются ослепительные лучи солнца — это ваш мир. Он прекрасен, вы наслаждаетесь им. А я только мучаюсь».
Но роман не о том, как победить бессонницу.
Несчастный все-таки засыпает и спит долго. Так долго, что врачи уже пытаются сами разбудить его. «Горчичники, искусственное дыхание, уколы. А потом эти дьявольские машинки, индуктивные спирали. Ужасно было видеть, как дрожали и сокращались мускулы, как извивалось и билось тело. Представьте себе: две тусклые свечи, бросающие желтоватый свет, от которого колеблются и разбегаются тени, этот маленький доктор, и он, бьющийся и извивающийся самым неестественным образом. Полное отсутствие сознания, просто тело — не живое и не мертвое. Похоже на пустое место с надписью «занято»…»
Но Грэхэм проснулся.
В другом мире, в другом времени.
«Как долго он проспал? Откуда эти звуки торопливых шагов, напоминающие ропот прибоя на прибрежной гальке? Он протянул бессильную руку, чтобы взять часы со стула, куда обычно их клал, но прикоснулся к гладкой, твердой поверхности, похожей на стекло. Это крайне поразило его. Он повернулся, изумленно огляделся и с трудом попытался сесть. Движение потребовало напряжения всех его сил; он чувствовал головокружение и слабость…»