Владимир Гопман (литературовед):
«Уэллс вошел в мою жизнь летом 1958 года, когда я был одиннадцатилетним пацаном, жадно поглощавшим фантастику. Начал я, прельстившись названием, с «Машины времени» и был ошеломлен яркостью воображения писателя, богатством его фантазии, масштабностью картин угасания земной цивилизации. И еще умением Уэллса создавать сцены поразительной визуальной силы, такие, как чудовищный краб на пустынном берегу, озаренном светом умирающего солнца, или те два увядших белых цветка, в далеком будущем подаренные Путешественнику по Времени его подружкой Уной и забытые им в XX веке, когда Путешественник отправился в свое последнее странствие…
Время шло. Я вырос, начал профессионально заниматься литературной критикой — и фантастикой. Стал членом Уэллсовского общества — организации, созданной в 1960 году для пропаганды, популяризации и изучения художественного и научного наследия Уэллса. В июле 1995 года я первый раз участвовал в работе конференции, проводимой Уэллсовским обществом в Лондоне. В этом городе вспоминались многие «лондонские» эпизоды книг Уэллса — и, прежде всего, «Войны миров». Я взял в библиотеке Империэл-колледжа, где проходила конференция, экземпляр романа, перечел главу, в которой рассказчик наконец возвращается в Лондон после оккупации его марсианами, и отправился тем же маршрутом, каким шел он: по Эксибишн-роуд, через Кенсингтонские сады и Гайд-парк — на Оксфорд-стрит. Я шел по залитым солнцем просторным улицам, заполненным веселыми пестро одетыми людьми, а перед глазами стояли картины мрачных пустынных кварталов: трупы, гарь, смрад, как это описано в соответствующей главе романа. Как завороженный, я шел все дальше — по Бейкер-стрит к Парк-роуд, где рассказчик впервые увидел неподвижную фигуру марсианина, испускавшего свое тоскливое и безнадежное улла-улла-улла-улла…
О конференциях Уэллсовского общества можно говорить долго. Обычно на них присутствует от тридцати до ста человек. Писатели, такие как Брайан Олдисс, Кристофер Прист, Стивен Бакстер, литературоведы — профессора Джон Хантингтон, Сильвия Харди, Патрик Парриндер, студенты и аспиранты английских университетов. И мэтры, занимающиеся Уэллсом десятки лет, и те, кто оказался на конференции впервые, — все исключительно доброжелательны друг к другу. Ни академической напыщенности, ни организационной помпезности. В своем интересе к Уэллсу все равны: от патриарха английской прозы Брайана Олдисса, увенчанного множеством литературных наград, до юной японки, второкурсницы Лондонского университета.
Примечательно, что в докладах конференции Уэллс представал перед нами не только и не столько как фантаст, но как писатель, ставший частью национальной литературы, поэтому отношение к нему тут вовсе не как к музейному экспонату, а как к органической составляющей современной культуры, и сама конференция ощущается как дело не просто интересное, а живое. Лучшие доклады, кстати, публикуются в журнале «Уэллсианец»…
Одна из самых любимых моих книг — «Морская дева».
Роман о русалке, которая появилась на южном побережье Англии и прожила среди людей несколько недель, можно пронесть по-разному. Как произведение научно-фантастическое, хотя наверняка дотошные любители жанра упрекнут писателя в нарушении законов биологии: русалка-де, как существо двоякодышащее, не могла бы находиться вне воды так долго; как сатиру, ведь Уэллс рисует в романе едкую картину нравов английского общества конца XIX века, подвергает насмешке претензии на аристократизм, стереотипность мышления среднего англичанина, с детства усваивающего, что для всякого случая существует в точности ему соответствующая пара брюк, приличествующий ему пиджак, подобающий жест или слово; наконец, как роман любовный. Морская дева — это воплощение стихии, живущей по своим собственным законам, сметающей все препятствия. Она неукротима в желании единолично владеть возлюбленным. Бессмертная морская богиня вдруг предстает женщиной, утверждающей свое желание — как право. Она убеждена, что только с ней герой может испытать счастье — яркое, ослепительное, подобно мелькнувшей звезде; и неважно, что счастье может оказаться мгновенным, как полет мелькнувшей на мгновение звезды — жизнь человеческая по сравнению с вечностью тоже только миг.