К первому, на ковер.
Товарища Театрова часто распекали на всяких там летучках, пятиминутках и служенных заседаниях. Петь на английском языке нам запрещали. Какие там Битлы или Роллинги!
«Мой адрес не дом и не улица,
Мой адрес — Советский Союз…»
Шаг влево, шаг вправо — побег, а значит, на ковер к Первому. А нас то и дело болтало из стороны в сторону. Чтобы не попасться, мы высылали дозорных. У нас был Штат разведчиков и осведомителей. Все они осматривали площадку и ближайшие подступы на предмет комиссии из отдела культуры. И только, когда поступали верные сведения, что все спокойно, мы удовлетворяли свои желания и желания толпы. Мы откручивали ручки громкости до упора, мы распускали волосы, как женщины перед тем, как заняться любовью, мы давали такой драйв, что бетонный пол площадки трескался, как обыкновенное стекло. Мы надевали майки задом наперед, мы обвешивались побрякушками, мы ходили босиком по сцене. В то время, когда выйти на сцену без галстука уже напоминало бунт на корабле, такое наше поведение могло привести нас и в КГБ. Причина — побег из СССР. Внутренний. Внутри одной взятой песни. Открыл рот, запел…
«Or darling, please believe те…»
И ты уже в Лондоне, на Монастырской улице, в звукозаписывающей студии Битлов. А ведь в переводе это всего-навсего — дорогая, поверь мне!
Но чаще почему-то страдал директор Зеленого гороха товарищ Театров.
Именно ему предъявлялись записи, сделанные ка- кими-то комсомольскими активистами, которые, с отвращением напялив на себя джинсы и отпустив бакенбарды, тусовались с магнитофоном перед сценой, изображая наших яростных поклонников. Ему показывали фотографии, на которых мы рвем на себе одежду, а танцующие ломятся на сцену так, будто там дают бесплатную водку. Ему клали на стол перевод песни «I can get по satisfaction».
- Теперь вы понимаете, о чем они поют нашей молодежи на вверенной вам танцплощадке?!
- Теперь понимаю, — директор Зеленого гороха товарищ Театров глядел в листок с переводом.
- А политику партии в этом отношении знаете? — не унимался Первый.
- Знаю, — робко отвечал директор с ковра.
- Вот идите и разбирайтесь!
В парк культуры он возвращался грустный и долго шарил в столе в поисках пистолета. Срабатывала старая сталинская закваска. Но пистолета там давно уже не было, как не было и родного полка и сводного духового оркестра, слепящего на своего руководителя десятками солнечными зайчиков, отлетающих от надраенных медных труб в погожий день. А мы всегда оказывались под рукой в такие моменты.
- Эх, угробите вы когда-нибудь меня, — говорил он в таких случаях, почему-то забывая свое ритуальное «тьфу-тьфу».
Но наступала суббота, и все начиналось снова. Мы расчехляли инструменты, поглядывая за решетку летней площадки, в надежде увидеть лицо той, в которую можно будет влюбиться сразу после танцев. Мы играли песни советских композиторов, мы выслушивали донесения разведчиков и врубали полную мощность. Мы играли рок-н-ролл.
Потом вдруг деревья пожелтели, полетели листья под ноги. Вначале нам казалось, что от жары, лето ведь только недавно началось. А в один из дней поняли, что не от жары. Просто уже наступила осень.
ШЕСТЬ БЕМОЛЕЙ
Я давно знал, что это должно произойти. Знал еще в тот день, когда Гешка предложил нам всем сфотографироваться. Прямо на танцплощадке. Привели фотографа. Мы начали играть. И сразу стало понятно, что он свое дело знает, что теперь до этого дня уже недолго. Фотограф долго устанавливал камеру и свет. Мы делали вид, что играем, делали вид, что нам весело и что не понимаем, что происходит на самом деле.
Не люблю фотографироваться.
Арсен и Маэстро заявили, что они уходят. Вот так. Ни с того ни с сего. С бухты-барахты. Просто бросили эту фразу мимоходом, а она прогремела, как гром среди ясного неба. Они сказали, что уходят в филармонию и забирают свои ящики. Кто хочет, может пойти с ними.
Ну, кто хочет?
Кырла не хочет. Он будущий врач, ныне студент. Юрчик хочет, но может сделать это только через два года, потому что сейчас ему нужно идти в армию. Генка молчит, он даже разговаривать не хочет. Шеф? Шеф хочет. Он тоже давно мечтал. Там дадут фирменный орган, а все эти клубные ионики у него уже в печенках сидят, и он их видел в гробу!
А я?
Я очень не люблю фотографироваться.
Нас осталось трое. Конечно, настоящую музыку можно играть и в таком составе, но у нас почему-то не получалось. Каждый день мы втроем приходили в летний театр, устраивались в холле и смотрели сквозь мутные стекла на прохожих, шлепающих по лужам. Где-то рядом бродил духовой оркестр. Кожа на барабане отсырела от дождя, и удары звучали глухо и вязко, будто что-то тяжелое падало в жидкую грязь.