А тот стоял бесстрастный, гордый, спокойный, как диковинное изваяние.
Бестужев, иронически относившийся ко всему "сему действу", насмешливо улыбался.
-- Pereat lux! {Да потухнет свет! (лат.).} -- вдруг прозвучал властный голос великого магистра.
Он простер правую руку вперед -- и зал, и все гостиные погрузились s глубокий мрак.
У всех невольно вырвался подавленный крик изумления, к которому примешивался страх.
Но эта тьма продолжалась всего несколько секунд.
Вдруг, неизвестно откуда, появился таинственно-трепетный, голубовато-фиолетовый снег. Сначала он был очень слабым, но, мало-помалу, усиливаясь, залил собою тронный герцогский зал, накладывая на лица всех присутствующих странные блики.
Это был особенный свет, не схожий с тем, который получается от "потешного" {Бенгальский.} огня.
Стало почти ярко-светло.
Анна Иоанновна, приложив руку к сильно бьющемуся сердцу, приподнялась с кресла.
-- Ах! Что же это такое? -- тихо слетело с ее губ.
Этот самый вопрос хотели, но боялись задать и все присутствующие, прикованные взорами к синьору Джиолотти.
Появился придворный лакей. Он нес большой металлический таз, наполненный снегом.
-- Поставьте его сюда!-- приказал Бирон, показывая на место как раз против трона герцогини.
Гробовое молчание воцарилось в зале. Джиолотти подошел совсем близко к ее светлости испросил:
-- Что вы видите здесь, ваше высочество?
-- Здесь? Здесь -- снег, --- ответила Анна Иоанновна.
Тогда Джиолотти обратился и к гостям августейшей герцогини:
-- И вы все видите только снег?..
-- Да... да... ну, конечно!.. Да,-- в удивление посыпались робкие ответы.
Тогда великий чародей Джиолотти простер руки над тазом со снегом и произнес:
-- Смотрите, вы все, смотрите, ваше высочество, сюда!.. Не спускайте глаз!
И взоры всех устремились на невинный предмет.
Снег стал таять точно под влиянием сильнейшей жары. Вместо снега появилась вода, а на ней, на этой воде, -- маленькие-маленькие зернышки светло-желтого цвета.
Из одного из этих зернышек стал поразительно быстро расти ствол и покрываться ветвями, на которых появились темно-зеленые листья.
Ужас овладел и Анной Иоанновной, и ее гостями.
-- Ах!.. -- пронеслось по залу.
А взор великого чародея не отрывался от сказочно быстро растущего ствола. Его руки все так же были распростерты над тазом, и все так же властно-уверенно звучал его голос, произнося какое-то магическое заклинание на латинском языке:
-- Nasce o, arbor magnae misteriae, nasce! Est in corpore tuo Signum et vis vitae ae ter nae... Egomet, Magistr Maximus, potentiae summae volo {Расти, о дерево великой тайны, расти! В твоем "теле" находится знак и сила вечной жизни... Я, я сам (egmet), вельский магистр, обладающий величайшей властью, желаю этого... (лат.).}.
Все выше, выше становилось это заколдованное дерево.
-- Боже! Что за дьявольщина?! -- испуганно отшатнулся Кейзерлинг. -- Это -- волшебное дерево!
-- Fiat lux! Да будет свет! -- властно произнес Джиолотти.
Таинственный фиолетовый свет куда-то исчез, уступив место красно-желтому свету свечей люстр и канделябров.
Перед всеми стояло высокое дерево, на котором висели великолепные мандарины.
Джиолотти, сорвав один, почтительно поднялся по ступеням трона и протянул герцогине "магический плод".
-- Лучшей наградой мне, далекому чужеземцу, могла бы явиться милость, если бы вы, ваше высочество, соблаговолили принять от меня этот душистый плод, столь быстро выросший на снегах вашей отчизны! -- Итальянец почтительно склонился перед Анной Ианновной, которая совсем "сомлела".
Это первое чудо таинственного магистра привело всех в состояние какого-то столбняка.
Бирон подал знак -- и грянула музыка. Но звуки того упоительного вальса, который всегда столь зажигательно действовал на сентиментально-чувственных митавок, не произвели теперь ни малейшего эффекта. Так сильно было впечатление, произведенное на всех синьором Джиолотти.
Однако бал все же начался.
Джиолотти стал беседовать с Бестужевым, на которого чудо великого магистра произвело как раз обратное впечатление: более чем когда-нибудь Петр Михаилович был убежден, что имеет дело просто с ловким фокусником, а вовсе не с ученым.
Бирон, воспользовавшись тем, что начались танцы, подошел к герцогине и тихо спросил ее:
-- Ну что? Видели?
-- Да!.. -- так же тихо ответила она.
-- Остались довольны?
-- Я поражена, Эрнст...
-- Убедились в могуществе того человека, которого я вызвал из далекой Венеции?
-- О, да!.. Но я боюсь его, Эрнст Иванович, он вселяет мне какой-то ужас...
И в шепоте Анны Иоанновны действительно звучал страх.
-- А между тем, Анна, вам надо не бояться его, а благословлять, потому что он сулит вам такое счастье, о котором вы даже и мечтать не могли, -- произнес Бирон.
-- Что же: он будет гадать мне сегодня при всех?
-- Да. Он вообще покажет вcем еще немало чудес.
Бестужев, разговаривая с чародеем, не спускал взора с Анны Иоанновны и Бирона.
"Что этот "конюх" нашептывал ей? Я убежден, что разговор идет о том "чуде", которое вот стоит передо мной, -- о Джиолотти. Но неужели он при все[ ляпнет такую штуку, о которой говорил мне Бирон? -- тревожно проносилось в голове обер-гофмаршала. -- Ведь если он громогласно заявит, что Анну ждет императорская корона, это немедленно станет известно в Петербурге. А там на меня и так косятся".
Джиолотти как бы сразу прозрел, какие тревожные мысли обуревали обер-гофмаршала.
-- Что вы так угрюмы, ваше превосходительство? -- тихо спросил он Бестужева.
Тот, пожав плечами, ответил:
-- Ведь для вас, такого могущественного чародея, нет тайн. Если это справедливо -- угадайте причину моего тревожного состояния духа.
Пристально-пристально поглядел в глаза царедворцу великий магистр и еще тише сказал ему:
-- Вы боитесь одного б_е_с_т_а_к_т_н_о_г_о чуда с моей стороны. Но, во-первых, если вам не угодно, чтобы оно совершилось, его и не будет, а во-вторых -- оно будет сделано так тонко, что, кроме ее светлости, вас, господина Бирона и меня, об этом никто не будет знать.
"Да, это -- необыкновенный человек! -- вздрогнул Бестужев. -- Он читает чужие мысли как открытую книгу".
-- Хорошо! -- сказал он. -- Я полагаюсь на ваше искусство и на вашу ловкость, синьор Джиолотти.
Великий магистр, с низким поклоном подойдя к герцогине, спросил:
-- Не пожелаете ли вы, ваша светлость, чтобы я воспроизвел перед вами какие-нибудь картины из того прошлого, которое вам почему-либо особенно мило и дорого?
-- И я увижу эти картины?
-- Да, совершенно ясно.
Удивленный шепот гостей пронесся по залу.
-- Что же я должна для этого сделать? -- пролепетала Анна Иоанновна робким голосом.
-- Очень немногое. Я только попрошу вас усиленно думать о том, что вам было бы угодно видеть.
После этих слов в руках чародея появилось маленькое золотое блюдечко, на которое он что-то насыпал из золотого же флакончика. Затем он поставил блюдечко на круглый небольшой столик, и вдруг трепетно-голубое пламя взвилось прямым, ровным столбом над таинственной чашечкой, а клубы ароматного, странно пахнущего дыма волнами заходили по залу. Казалось диковинным, как, откуда могли взяться столь большие клубы, в которых совсем скрылась фигура великого магистра. Вместе с этим откуда-то издалека донесся и прокатился по огромному залу аккорд музыки. Тихий звон серебристых колокольчиков как бы примешался к мелодичному звуку туго натянутой тонкой струны. Свет сразу погас. Потухли все люстры, все канделябры.