"Помнишь ли ты, презренный раб, как к тебе на вынужденное свидание являлась русская царевна и герцогиня Курляндская, как она плакала пред тобой, какому унижению ты предал ее? Помнишь ли ты, Александр Данилович, слова племянницы твоего благодетеля об отмщении? Ну, вот теперь и я тебя спрошу: сладко ли тебе, проклятый, в холодных снегах Сибири?..
Анна".
Да, все, все это вспоминалось Анне Иоанновне в декабрьский вечер 1730 года.
Бирон уехал в Москву. С момента его отъезда герцогиня до сих пор не получила от него письма, и это особенно злило и волновало ее.
Как и прежде, уныло-зловеще завывал ветер в старых печах кетлеровского замка. На дворе выла и крутила метель, навевая огромные сугробы снега. Темно, тоскливо было на душе многолетней митавской затворницы.
-- Ваша светлость! -- послышался сзади нее голос фрейлины фон Менгден.
Анна Иоанновна, оторвавшись от дум, испуганно повернулась в зеленом кресле и воскликнула:
-- Ах, вы испугали меня, милая Менгден! Что вам?
-- Какая-то женщина домогается свидания с вами, ваша светлость!
-- Кто она?
-- Она не называет своего имени, но умоляет, чтобы вы приняли ее. Она говорит, что вы хорошо знаете ее, что она имеет право на ваше милосердие.
Анна Иоанновна колебалась с минуту, но потом решительно произнесла:
-- Хорошо!.. Впустите eel
Вскоре вошла женщина высокого роста. Была ли она стройна, или полна -- разобрать было нельзя, так как одета она была в какой-то безобразный бурнус мешком, местами порванный. Голова и лицо были закутаны простым черным шерстяным платком. Женщина, по-видимому от холода, сильно дрожала.
-- Кто вы, милая, и что вам надо от меня? -- ласково спросила Анна Иоанновна.
-- Умоляю вас, ваше высочество и ваша светлость, разрешить мне ответить на этот вопрос без свидетелей, наедине, -- хриплым, больным голосом ответила незнакомка.
Анна Иоанновна вздрогнула. Что-то знакомое послышалось ей в этом голосе. Она, по натуре трусливая, почувствовала вдруг страх перед этой женщиной и, дрожа, спросила:
-- К чему эта таинственность? Почему вы не можете говорить при моей фрейлине?
-- Вы сами поймете, ваше высочество, почему мне неудобно говорить при других, -- тихо и все так же умоляюще прошептала незнакомка.
-- Уйдите, Менгден!.. -- приказала герцогиня, подумав: "Что она мне может сделать? Кругом меня слуги..."
Лишь только они остались одни, женщина скинула платок с головы и лица и, опустившись перед Анной Иоанновной на колени, воскликнула:
-- Ваша светлость, сжальтесь! Теперь вы видите, кто перед вами?
Герцогиня отшатнулась.
-- Вы?! -- испуганно вырвалось у нее.
-- Да, это я, ваше высочество.
Перед Анной Иоанновной в нищенском костюме стояла на коленях ее бывшая обер-гофмейстерина, красавица вдова, баронесса Эльза фон Клюгенау, сосланная за попытку отравить герцогиню.
Анна Иоанновна была так поражена, что в течение нескольких минут не могла выговорить ни слова.
-- Как, как же вы попали сюда? -- обрела наконец она дар слова. -- Ведь вы же сосланы?
-- Я бежала из моего заточения. Счастливый случай помог мне освободиться. О, Боже мой, Боже мой, если бы вы только могли знать, ваше высочество, сколько и каких мучительных страданий выпало мне на долю! -- воплем вырвалось из груди несчастной баронессы.
Анна Иоанновна впилась в нее пристальным взором. О да, это было почти незнакомое ей лицо. Перед ней была какая-то маска страдания, окруженная почти совсем седыми волосами, и согбенная фигура, жалкая, приниженная.
Анна Иоанновна пробовала вызвать в себе чувство злорадного торжества, но не могла. Помимо ее воли, острое чувство жалости проснулось и задрожало в ее груди.
-- И за что, Господи, за что? -- продолжала рыдать и ломать в отчаянии руки Клюгенау.
-- Встаньте, баронесса! Мне противно видеть женщину у моих ног! -- приказала герцогиня.
Баронесса, шатаясь, встала с коленей.
-- Садитесь сюда, в это кресло! -- сказала Анна Иоанновна. Она позвонила и явившейся на зов фрейлине кратко бросила: -- Велите поскорей согреть и подать красного вина.
На лице фрейлины появилось выражение удивления и любопытства, но она все же беспрекословно поспешила исполнить приказание.
По ее уходе герцогиня сказала:
-- Вы вот, баронесса, воскликнули сейчас "за что? за что?". А разве вы не знаете сами?
-- Видит Бог, я не виновата, ваше высочество.
-- Но ведь вы же пытались отравить меня, околдовать каким-то дьявольским снадобьем?
Тогда Клюгенау поведала герцогине все-все:
-- Меня на этот безумный шаг понудила любовь... вы знаете, ваше высочество, к кому. Простите меня за это! Если бы я знала, что этот человек способен так жестоко мстить женщине за ее любовь, я давно прокляла бы его так же, как проклинаю теперь.
Анна Иоанновна вздрогнула. Первый раз в жизни она задала себе вопрос, любит ли ее Бирон как женщину или же только как герцогиню, которой по предсказанию его кудесника предстоит блестящая будущность?
"А что, если он в то время, когда я отдаюсь ему, мечтает о какой-нибудь другой красавице?" -- обожгла ее мысль.
Принесли горячее красное вино. Анна Иоанновна собственноручно наполнила стакан и подала его Клюгенау, озноб которой проходил.
-- Выпейте это, баронесса, -- сказала она, -- вам надо согреться. А сейчас я вас уложу.
-- Ваше высочество! -- У несчастной баронессы вырвался вопль, полный благодарности.
-- А об этом больше ни слова. Нас рассудит Бог.
IV
"ЦЕЗАРЬ" ПРИ СМЕРТИ. ПОДЛОЖНОЕ ЗАВЕЩАНИЕ
Бедный полуребенок, император Петр, в беспамятстве метался на своей пышной кровати.
-- Душно мне!.. Это ты, прекрасная гречанка?.. Ах, берите медведя! Он меня съест! Ой, боюсь, боюсь!.. -- кричал он диким голосом, вскакивая и сбрасывая с головы "ледяной колпак".
Спальня тонула в полумраке. Тут кроме ученого немца-доктора находились: князь Алексей, племянник "птенца Петрова" -- Якова Долгорукого, его беспутный сын Иван, явившийся поистине злым гением для мальчика-императора и косвенно сгубивший его, и "веселая" Екатерина Долгорукая, объявленная невестой умиравшего императора.
Пока они -- всемогущие лица при особе императора -- были еще в полной силе. Император еще не умер, а только тяжко занемог, и кто знал, как повернется болезнь? Поэтому Долгорукие царили полноправно и властно, никого не допуская в спальню императора.
Диагноз болезни августейшего отрока еще не был поставлен доктором.
-- Ну, что с ним? -- грубо окрикнул доктора Долгорукий-отец.
-- Это вы сейчас узнаете, ваше сиятельство, -- сухо ответил верный жрец Эскулапа.
Он вновь приступил к исследованию больного, а в то же самое время между Долгорукими -- отцом, сыном и дочерью -- в глубине спальни полушепотом шло бурное объяснение.
-- Щенок!! -- грозно подставляя огромный кулак к полупьяному лицу своего сына Ивана, хрипло прошептал Алексей Долгорукий. -- Это все благодаря твоим проклятым кутежам мальчишка заболел.
Князь Иван отшатнулся, но, нахально глядя прямо в лицо отцу, ответил:
-- Да не вы ли сами, батюшка, приказывали мне: "Развлекай молодого царя"? Ну, я его и развлекал.
При этом Иван ухмыльнулся гадкой нахальной улыбкой.