Теперь Ягужинский начал кое-что понимать. Он сел против Остермана и, не спуская взора с его лица, произнес:
-- Так, так! Как будто я начинаю понимать вас!
-- Давно бы пора! Итак, императрицу ограничили. Тогда вы и другие обращаетесь ко всем сословиям России и, повторяю, главное -- к войску: "Братцы, караул! Смотрите, православные, что поделали с нашей царицей эти жадные, корыстолюбивые бояре-князья! Они, дав ей корону, лишили ее власти, исконного самодержавия. Неужели вам любо, чтобы вами правили они, а не помазанница Божия -- государыня? Ведь они только о своем кармане будут думать, тогда как самодержавная императрица -- наша матушка, настоящая печальница о всей православной Руси". И когда вы скажете это всей России -- все "ограничения" падут сами собой.
Ягужинский вскочил и заорал громовым голосом:
-- Ура! Теперь я понимаю ваш гениальный план, Остерман! Вы -- самый умный, самый великий человек!
И, не будучи в силах сдержать свой восторг, Ягужинский сжал Остермана в своих медвежьих объятиях.
-- Ох! -- простонал великий дипломат. -- Честное слово, мой друг, вы рискуете потерять во мне мудрого советника, так как задушите меня! Фу-у! Пустите. Экая у вас медвежья сила!!
-- Я... я сейчас пошлю письмо Анне Иоанновне! -- продолжал неистовствовать Ягужинский. -- Как вы думаете: ведь надо предупредить ее?
-- Это не мешает, -- серьезно ответил Остерман.
-- Отлично! Позвольте мне здесь, на вашем столе, написать письмо будущей монархине.
-- Пожалуйста.
Ягужинский стал быстро, нервно писать: "Ваше Высочество! Император скончался. Есть полная надежда, что преемницей его станете Вы. Но всесильная партия Голицыных желает с тем выбрать Вас, чтобы власть Вашу царскую ограничить, а себе ее в руки забрать. Но не унывайте, Ваше Высочество, поелику многих имеете Вы преданных себе! Мы повернем дело иначе и возвратим Вам все, что от нас попытаются скрасть. Ваш покорный, нижайший слуга Ягужинский".
-- Так будет хорошо? -- спросил он Остермана.
-- Отлично. Но торопитесь скорее отправить гонца к ее высочеству, -- ответил Остерман.
-- Почему надо торопиться?
-- Потому что нет сомнения в том, что они поспешат отрезать Москву от Митавы, дабы держать Анну Иоанновну в полнейшем неведении того, что здесь происходит.
-- Вы правы, как и всегда, дорогой господин Остерман! -- взволнованно воскликнул Ягужинский.
Лишь только закрылась дверь за ним, как из-за портьеры вышел Бирон и изумленно, спросил:
-- Неужели Москва действительно отрезана от Митавы?
-- Безусловно! Я уже получил донесение об этом. Получит ли Анна Иоанновна пылкое послание этого пламенного монархиста, -- и для нее, и для нас это не важно. Но важно и необходимо, чтобы от нас-то она получила инструкции. Поэтому вслед за гонцом Ягужинского должен мчаться наш.
-- Кто же поедет?
-- Вы.
-- Я? -- удивленно воскликнул Бирон. -- А как же здесь?
-- Вам делать теперь здесь нечего, ваше место около Анны Иоанновны. Вы все слышали, все знаете. Объясните, растолкуйте ей политическое значение настоящего острого момента, -- спокойно сказал Остерман. -- От меня передайте ей вот эту записку.
Остерман написал:
"Доверяйтесь мне, Ваше Высочество. Принимайте все условия, сколь бы они ни были унизительны. Остерман".
-- Вот, Бирон, -- сказал он, подавая "конюху" письмо. -- Я надеюсь, что Анна Иоанновна поверит мне. До сих пор Остерман еще никогда не бросал своих слов на ветер.
Бирон взял и поцеловал записку, после чего воскликнул:
-- Остерман, только теперь я вполне уверен, что Анна сделается императрицей! Раз вы написали это -- все кончено. Но как же я прорвусь сквозь кордоны застав?
-- А вот как... -- И Остерман стал подробно посвящать Бирона в свой хитроумный план.
VIII
"ЗАКОЛДОВАННЫЙ СОН"
Страшная снежная буря при двадцатипятиградусном морозе злобно выла и ревела над Москвой. Это была такая ледяная завируха, какой первопрестольная и не помнила. Суеверным москвичам в завывании ветра чудилось похоронное пение по скончавшемуся от "черной смерти" императору.
Было около часа ночи, когда к заставе, охраняемой часовыми с ружьями, подъехала крытая повозка-сани.
-- Стой! -- послышался сквозь завывание ветра грозный окрик часового. -- Кто едет?
Кибитка покорно остановилась перед сверкнувшим штыком, из нее не торопясь, спокойно вышел человек, закутанный в огромную меховую шубу.
-- Ты часовой? -- спросил он ломаным языком.
-- Да, часовой, -- довольно грубо ответил страж.
-- Где твое начальство? Где господин сержант? -- резко спросил проезжающий.
-- Там они! -- указал часовой на освещенные окна небольшого каменного домика.
Проезжий направился туда, но часовой и тут преградил ему дорогу.
-- А вы кто будете? Я не могу пропустить вас туда, -- решительно заявил он.
-- Я -- кто? Я, любезный, придворный доктор и приехал к твоему начальству по распоряжению его сиятельства князя Голицына.
Часовой подтянулся.
-- Коли так...
Незнакомец (это был Бирон) отстранил часового и вошел в караульную.
Тут было нестерпимо жарко, пахло добрым кнастером и вином. За небольшим столом сидели трое офицеров в расстегнутых мундирах. Они весело хохотали и опорожняли стаканы с вином.
-- Что вам угодно? -- увидев Бирона, вскочил старший из них, наскоро застегивая мундир. -- С кем имею честь?
-- Я доктор Эйхенвальд, господа офицеры, а явился я к вам потому, что мне надо произвести дезинфекцию... Вам ведь известно, от какой болезни изволил скончаться государь император?
"Доктор" при слове "император" почтительно снял свою меховую шапку.
-- Разумеется, мы знаем, господин доктор: от черной оспы, -- в один голос ответили караульные офицеры.
-- Так вот, ввиду того, что это болезнь очень заразная и может не только распространиться по всей Москве, но и выйти за ее пределы, мне начальствующими лицами приказано обеззаразить все заставы. Я полагаю, что вы будете сами рады этому, так как кому же приятно умереть в столь цветущем, как ваш, возрасте от страшной черной болезни?..
-- Черт возьми, это -- правда! -- воскликнул один из офицеров. -- Брр! Что может быть отвратительнее такой гадости?
Бирон потирал руки от холода.
-- Итак, я сейчас приступлю... Но я так замерз, что у меня не действуют руки! -- воскликнул он.
-- Так не угодно ли, господин доктор, стаканчик винца? -- обступили Бирона офицеры.
-- С удовольствием! Вы думаете, что мы -- доктора-немцы -- только одни лекарства употребляем вовнутрь? О, нет!.. Что может быть лучшего, как стакан-другой вина?!
Эти слова были встречены криками одобрения. "Доктору" налили огромный стакан токайского, и он выпил его с наслаждением.
-- Молодец, доктор! Умеете пить! -- захлопали в ладоши полупьяные офицеры.