-- Ну а теперь за работу! --Бирон вынул большую бутылку из кармана шубы и маленький "распылятор". -- А где тот часовой, который стоит у заставы? Позовите, господа, и его. Пусть и он избежит опасности заразы.
Один из офицеров вскоре привел часового.
-- Я буду опрыскивать каждого по отдельности, -- сообщил Бирон. -- Не беспокойтесь: эта жидкость не ядовита, она не испортит ваших мундиров.
"Доктор" Бирон стал поочередно переходить от одного офицера к другому, обильно опрыскивая их таинственной жидкостью. Незаметно он выплескивал большое количество ее на полы мундиров офицеров.
Лицо часового, дожидавшегося своей очереди, выражало страх. Он был убежден в глубине души, что эта самая жидкость и есть та страшная зараза, от которой может приключиться смерть.
-- Ну и тебя теперь опрыснем! -- улыбнулся "доктор" и стал обливать часового огромной струей.
Какой-то особенно противный, удушливо-сладкий запах распространился по комнате.
-- Я думал, что пахнуть будет хуже! -- воскликнул один офицер.
-- Действительно, карболка благоухает куда ядовитее!
-- А это что же за средство, доктор? -- вмешался третий офицер.
-- Новое средство, господа, -- усмехнулся Бирон. -- А теперь посидите спокойно... так полагается! -- предложил Бирон, а сам незаметно всунул себе в обе ноздри куски ваты...
-- Ах! -- послышался испуганный голос одного из офицеров. -- Что это со мной? Мне дурно!.. Голова кружится.
Он хотел вскочить, но не мог -- точно какая-то непреодолимая сила властно парализовала его ноги. Он хотел крикнуть -- но не мог: голоса не было.
-- Что... что с тоб... с тобой?..-- попытался подняться другой, чтобы прийти на помощь товарищу, но, едва приподнявшись, он так же бессильно опустился на стул, причем его глаза сомкнулись, а по всему телу пробежали судороги.
Часовой как стоял, так и свалился на пол. Путь был свободен. Бирон помчался к своей Анне Ивановне.
IX
ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ
После чудесного появления несчастной баронессы Клюгенау в замке старых Кетлеров герцогиня Курляндская совсем преобразилась. Изнывавшая дотоле от скуки, так как с ней не было Бирона и "иного какого развлечения", Анна Иоанновна вдруг нашла живой предмет, на который могла изливать избыток "нежности" своей души, отравленной желчью, или -- как она любила выражаться -- "печеночной горечью". Она окружила Клюгенау самым внимательным уходом, в котором та уже, собственно говоря, и мало нуждалась, так как находилась в последнем градусе скоротечной горловой чахотки.
Неизвестно, что заставило ожесточившуюся Анну Иоанновну столь милосердно отнестись к своей сопернице, но она поместила ее рядом со своей спальней и находилась при ней безотлучно.
Доктор ее светлости два раза навещал страдалицу. Он первый и признал в таинственной гостье замка блестящую баронессу Эльзу фон Клюгенау.
-- Как?! -- отскочил он от ее кровати. -- Это вы, баронесса?
-- Да, я... Но ради Бога, тише, доктор!.. Здесь никто не должен знать, что эта умирающая женщина -- изгнанная и сосланная гофмейстерина.
Слезы выступили на глазах доктора.
-- О, бедная, бедная баронесса! Что они сделали с вами!.. -- невольно вырвалось у добряка. -- Какое варварство!..
Клюгенау попыталась было ответить что-то, но не могла: припадок страшного кашля потряс ее грудь, плечи.
-- Я скоро умру, доктор? -- спросила она, отдышавшись.
Доктор отвернулся и пробормотал:
-- Бросьте думать об этом, баронесса! Я вылечу вас, поставлю на ноги...
Печальная улыбка тронула бескровные губы умиравшей.
-- Не надо утешений, мой добрый доктор! -- сказала она. -- После того, что я перенесла, смерть для меня --улыбка счастья.
В эту минуту в комнату вошла Анна Иоанновна.
-- Ну что, доктор? Как поживает наша больная? -- громко спросила она.
Она только что отобедала и потому была весьма изрядно возбуждена. Привыкшая и всегда пить довольно неумеренно, Анна Иоанновна на этот раз постаралась особенно. От нее несло запахом вина и ее излюбленными духами (мускусом). Своей огромной, пышной фигурой она заполнила пространство небольшой комнаты.
-- Эта почтенная дама очень серьезно больна, ваша светлость, -- угрюмо ответил доктор.
-- Это не прилипчиво? -- опасливо спросила будущая императрица.
-- Нет, не беспокойтесь: вашему драгоценному здоровью не угрожает ни малейшая опасность.
Умирающая баронесса опять закашлялась. Анна Иоанновна склонилась над ней и охватила ее исхудавшую шею своими пухлыми руками. И вдруг огромная струя алой крови вырвалась из широко раскрытого рта Клюгенау и залила весь корсаж герцогини.
-- Ай! -- закричала та в испуге, отшатываясь от баронессы, и ее лицо вмиг побледнело, а глаза широко раскрылись. И тотчас же она, смятенная, вышла из комнаты умиравшей,
-- Кровь! Опять кровь! -- вырвалось у нее.
* * *
Вечером Анну Иоанновну стало неудержимо клонить ко сну. Однако только что она прилегла и стала забываться тревожным сном (ее в последнее время мучила бессонница), как вдруг дверь ее спальни распахнулась.
Анна Иоанновна вскочила в испуге и крикнула:
-- Кто это? Кто здесь?
-- Верноподданный вашего императорского величества! -- прозвучал голос.
Герцогиня схватилась за сердце и затрепетала: "Господи! Что это? Да ведь это -- голос моего Эрнста!"
-- Эрнст! Дорогой! Это ты?! -- крикнула она, а затем, вглядевшись в вошедшего, она при свете фонаря различила фигуру своего фаворита, и бросилась к нему.
Бирон отшатнулся с каким-то чисто актерским пафосом и громко произнес:
-- Ни с места, ваше величество!
Анна Иоанновна всплеснула руками:
-- Да ты что, Эрнст? Рехнулся в Москве, что ли? Какое "величество"?
-- Нет. Я не сошел с ума, хотя от радости за вас это было бы и неудивительно. Я... я привез вам корону, императорскую российскую корону!
У герцогини вдруг задрожали ноги.
-- Что ты говоришь? -- пролепетала она. -- Так ли я слышу? Ты привез мне корону императрицы?
Бирон опустился перед герцогиней на одно колено и ответил:
-- Да, ваше величество. Если это еще официально не случилось, то это случится завтра-послезавтра. Избрание вас в императрицы решено; дело остается за вашим согласием и за вашей подписью.
Анна Иоанновна бессильно опустилась в кресло; кровь бросилась ей в голову.
-- Правда? -- прошептала она.
-- Правда, Анна! -- тихо промолвил Бирон, встал с коленей и подошел к ней. -- Сейчас я вам все расскажу, а пока... пока скажите мне: будет ли российская императрица так же верно и тепло любить скромного Эрнста Бирона, как любила его герцогиня Курляндская?..
-- Эрнст! И ты сомневаешься? -- воскликнула Анна Иоанновна.
И тогда Бирон все поведал обезумевшей от радости герцогине, а та слушала его, словно завороженная какой-то волшебной сказкой.
-- И сам Остерман? -- наконец спросила она.
-- Вот его письмо к тебе, Анна.
* * *
Спальня герцогини Курляндской тонула в полумраке.
Тут, в этом алькове венценосной женщины, все титулы, звания, ранги уступили место одному лишь могучему чувству -- чувству любви стареющей женщины к еще молодому мужчине.
Бирон ходил по спальне будущей императрицы. Вдруг тихий стон донесся до его слуха. Он остановился как вкопанный и прошептал:
-- Господи, кто это стонет? Он стал прислушиваться.
А стоны все усиливались и усиливались.
-- А-ах! Ой!.. -- проносилось по опочивальне Анны Иоанновны скорбное, за душу хватающее стенание.