Альков царицы не выдал своей заповедной тайны, и неизвестно, что ответила на это несчастная, затравленная политическими интригами бывшая митавская затворница...
XVI
"СТРАШНАЯ" НОЧЬ МОСКОВСКИХ ЗАТВОРОВ
Остерман только что отпустил из своего кабинета какого-то таинственного незнакомца в маске и, откинувшись на спинку кресла, мечтал об отдыхе, хотя бы минут на двадцать, как в кабинет ворвался Бирон.
Он поистине был страшен. Его лицо было бледно как полотно, глаза вытаращены, волосы стояли дыбом.
-- А-а, вы этого добивались, Остерман? -- бешено завопил он.
Вздремнувший было маститый российский дипломат вскочил в испуге.
-- Что такое? Что с вами, Бирон? В своем ли вы уме? -- воскликнул он.
-- Я-то в своем, а вот вы-то, Остерман, не знаю!..-- продолжал неистовствовать Бирон.
Остерман улыбнулся.
-- Теперь я все понимаю... -- спокойно произнес он.
-- Вы? И понимаете? А откуда вы можете понимать весь ужас того, что произошло? -- безбожно коверкая русскую речь, крикнул Бирон.
-- Я вам поясню. Вы из дворца?
-- Да. Я... я должен был ее видеть... Я боюсь оставлять ее одну так долго без себя. С величайшим усилием я проник во дворец... Оказывается, князья Долгорукие отдали строжайший приказ никого не пускать. Но я сумел заставить все двери распахнуть передо мною. Да кто же я, черт меня возьми? Муж ее или тряпка?
-- Муж? Ну, знаете, Бирон, это немного чересчур! -- расхохотался Остерман. -- Эк выхватили!..
-- Да, да! Я покажу этим варварам, что тот, кто держал в своих объятиях царевну, имеет право быть первым у трона императрицы.
Бирон выпрямился. Что-то бесконечно алчное, хищное засветилось в его глазах.
-- Продолжайте лучше, Бирон, свое повествование!.. -- осадил его великий дипломат.
-- У дверей покоев Анны я увидел князя Алексея Долгорукого. Перед ним стояли бутылки вина, -- взволнованно заговорил Бирон. -- Он спал как убитый... Чтобы удостовериться в том, спит ли он или притворяется, я схватил его за конец бороды. Он что-то пробормотал и опять захрапел. Тогда я взялся за ручку двери. Та была заперта. Я обошел секретным ходом кругом и проник в спальню. И там я... Черт меня возьми!..
-- Ну?.. -- привстал Остерман.
-- В красной комнате, на софе, сидели Анна и этот проклятый Иван... Он играл ей что-то на гуслях и... держал ее в объятиях левой рукой. Я хотел ворваться и убить Долгорукого на месте, но...
-- Испугались?.. О, еще бы!.. Этот Иван ударом кулака кладет медведя, -- похлопал Бирона по плечу Остерман. -- Все, что вы мне поведали, совсем не интересно. Успокойтесь и помните, что Анна никуда не уйдет из наших рук, а если она теперь "забавляется" -- Бог с ней.
-- А если эти забавы перейдут в серьезное чувство? -- с тревогой спросил Бирон.
-- Пустяки! -- махнул рукой Остерман. -- А трон-то держать будем мы, а не они. Их песенка спета. Послезавтра в России будет царствовать самодержавная императрица. Послезавтра Верховного тайного совета не будет.
* * *
В небольшой комнате, в которой колыхались клубы табачного дыма и чувствовался сильный запах вина, находилось более чем разношерстное общество. Рядом с нарядным залом придворного щеголя сидели в расстегнутых мундирах офицеры; бок о бок с ними сидели рясоносцы, примыкая непосредственно к двум лицам в простых суконных кафтанах; около тех были -- фраки и жабо.
Это была та знаменитая "конспиративная квартира", которая спасла России самодержавие.
Ее хозяева -- Волынский и Черкасский -- были сильно взволнованны. Первым держал речь Волынский.
-- Господа! Послезавтра мы должны окончательно решить вопрос: идти ли нам в полон или вырваться на волю... Вы желаете?
И он произнес горячую, страстную речь, в которой мрачными красками нарисовал их тягостное положение.
За ним говорил князь Черкасский. Он еще более подлил масла в огонь: собрание совсем зашумело.
И вдруг в разгаре их споров появилась фигура Остермана.
-- Остерман!!! -- пронеслось по собранию заговорщиков.
-- Да, это -- я, господа! -- послышался его металлический голос.
Все умолкли. Все собирались слушать, что скажет этот знаменитый "оракул".
-- В вашем собрании, -- произнес он, -- я, господа, вижу представителей всех сословий Российской империи. Я рад этому, так как каждому из вас я должен вручить, по повелению ее величества, ее послание.
-- Как? Сама пишет? -- послышались голоса заговорщиков.
-- Сама подписала. Позвольте мне прочитать вам их все.
И Остерман начал с воззвания к войску.
Гвардейские офицеры, слегка пошатываясь от чрезмерного возлияния богу Бахусу, встали и торжественно отдали честь.
-- Да здравствует наша самодержица! -- заорали они хриплыми, сиплыми голосами.
-- Господа, не кричите: за нами следят, -- засуетился князь Черкасский.
-- Кто следит?! Да мы их, таких-сяких, в куски изрубим!!!
Остерман вручил офицеру воззвание, подписанное Анной Иоанновной, и спросил торжественным голосом:
-- Итак, вы клянетесь, что это станет достоянием вашего полка?
-- Клянусь!
-- Вы прочтете его тем, кого поведете завтра во дворец?
-- Прочту. У нас все решено, ваше высокопревосходительство, -- ответил офицер.
-- А знаете ли вы, кто находится теперь в казармах?-- пристально смотря в глаза офицеру, спросил Остерман.
-- Нет, не знаю.
-- Там Миних.
И, лишь только Остерман произнес имя великого полководца, восторженный гул голосов прокатился по комнате.
-- Он? Сам?..
-- Да. Имейте в виду, господа, что мы играем в крупную игру и что нам надо выиграть сражение! -- внушительно произнес Остерман и обратился к попу: -- Вы, батюшка, священник. Прошу, глядите на меня не как на лютеранина-еретика, а как на сына единой христианской веры. Довольны ли вы тем, что творится ныне на Руси православной? Разве бояре-князья Долгорукие и иные православные не колеблют в царях духа благопристойной религиозности? Кто, как не князь Иван Долгорукий, приводил в опочивальню юного императора в канун великих праздников блудниц и потешниц? -- Голос Остермана все усиливался. Этот "старик" вдруг сразу помолодел на много-много лет. -- Они нас зовут "басурманами", эти пьяные, дикие князья. Вы, господа, не обессудьте, что я сказал это, -- обратился великий дипломат к князю Черкасскому и титулованному офицеру Масальскому. -- Вы на них не похожи; вы -- доблестные люди... Нет, я о них говорю, об этих палачах. Видит Бог, я хотел воспитать императора Петра в духе и правде христианских начал и правил, я -- немец!.. Правда?
Рясоносцы молчаливо кивнули головой.
-- Правда! Правда!
Остерман не мог удержаться от доброй понюшки табака, а затем продолжал:
-- А коли правда -- не угодно ли вам вот эту бумажку с подписью государыни? -- И он отдал второе воззвание.
Общее недоумение читалось на всех лицах... Что это говорит и делает великий "оракул"?
Орлиным взором обвел собрание Остерман и произнес:
-- Слушайте, господа, меня внимательно. В России должна быть неограниченная монархия. Когда власть царицы не будет ничем и никем связана, ограничена, тогда всем будет лучше... Нельзя допускать к трону одних избранных. Они захватят власть. Все то, что предлагают Голицыны и Долгорукие, все эти пункты, кои в Митаве сгоряча подписала Анна Иоанновна, и то, что она должна будет подписать торжественно завтра, в день провозглашения ее императрицей, является гибелью для страны. Нам надо упразднить Верховный тайный совет. Это -- первое.
-- Вы видите, -- обратился Черкасский к "конспирантам", -- великий птенец Петра Первого, знаменитый Остерман, сам член Верховного тайного совета, заявляет вам, что это мрачное учреждение надо уничтожить. Или и теперь вы станете сомневаться в том, что мы ведем безумную, опасную игру, которая может окончиться неудачей? Да разве, если бы это была неверная ставка, господин Остерман примкнул бы к нам?