О счастливых великих романов не пишут – это я, восьмиклассница, знала твердо. К тому времени я уже прочитала под партой «Отверженных» Гюго и с головой погрузилась в тома «Человеческой комедии» Бальзака (потому-то мне и понадобился репетитор по математике). Любовная идиллия Мариуса и Козетты в муаре цвета чайной розы разочаровала меня так, что я едва домучила книгу до конца. Душа благополучной девочки-подростка, живущей в не самое плохое из времен – во второй половине 1980-х – жаждала драмы. А для драмы нужна была героиня с трагическим разладом в душе, прекрасная, умная, несчастливая, любящая не того, любимая не теми.
Анькина мать счастлива не была.
А какая вообще она была?
Не очень высокая, но стройная, тонкокостная, легконогая. Лицо довольно примечательное – сердечком, острый изящный подбородок, аккуратный маленький прямой нос, в котором было что-то птичье. Пожалуй, на птицу она была больше всего и похожа, тем более, походка была у нее стремительная. Райской птицей она выглядела на родительских собраниях среди других матерей, к тридцати пяти годам уже оплывших, одетых как попало, с испорченными пергидролем или «химией» волосами. Ее темные негустые волосы были всегда подстрижены и уложены как у актрис и моделей. Журналы с фотографиями красивых и модных женщин пылились во всех парикмахерских, но бесполезно было просить мастериц подстричь «так же» – они все равно стригли как умели. Валерия Ивановна будто бы знала заветное слово: ее волосы послушно ложились так, как нужно было ей.
У нее был особый дар – ее слушались вещи. Обыкновенный шелковый платок для нее словно имел душу, и она обращалась с ним как с живым существом: флиртовала, журила, приручала. В результате платок обвивался вокруг шеи своей Прекрасной Дамы естественно и мягко, но держался как пришпиленный. Так ли важно, где она добывала французский лак, духи, помаду, перчатки и сапоги… Возможности находились и в те годы, и не у нее одной. Но я не помню в своем отрочестве больше никого, кто бы с таким врожденным вкусом ими пользовался. Большинство оставалось ничем не примечательными «совслужащими» даже с французскими духами. Валерия Ивановна была Герцогиней в своей «хрущобе» на первом этаже, с нелюбимым мужем, с ненавидящей ее свекровью, с зарплатой в сто рублей и с полнейшей невозможностью вырваться из этого замкнутого круга: в принцев на белом коне большинство советских женщин бальзаковского возраста уже не верило.
Ее мужа звали Костик. Просто Костик. Однажды, когда я сидела у Аньки, по какому-то делу к ним зашла дочка соседей по площадке, всего на год старше нас – рослая, пышная девица по имени Снежана. К моему изумлению, она обратилась к Анькиному отцу на «ты» и назвала Костиком. Тот принял как должное и отпарировал «Снежа-ночкой», выделяя вторую часть ее имени ударением и особыми бархатными интонациями провинциального волокиты.
– Анька, что это было? – прошептала я.
– А, не обращай внимания, – ответила моя подруга. – Снежанка со всеми так разговаривает.
– А он… зачем так?
– Он на ней этот взгляд тренирует, чтобы форму не потерять. Или просто по привычке. Ни одной юбки не пропустит! – добавила Анька с оттенком неуместной гордости.
Я невольно и, видимо, испуганно посмотрела на свою вытертую школьную юбку.
– Да не бойся, ты для него невидимка, – хмыкнула подруга. – Ребенок вроде меня. Посмотри на себя – ни груди, ни попы, ножки-палочки. А теперь на Снежанку посмотри. Мужики сразу понимают, когда девчонка созрела. По запаху, наверное. Не знаю, что там пишут в твоих книгах, я эту французскую нудоту ни за что читать не буду. Но в жизни вот так.
– Фу, фу, фу! – вспыхнула я, передернула плечами и постаралась замять эту тему.
Мы, конечно, чувствовали, что сами уже стоим на пороге таинственного преображения, и совсем скоро нас тоже будут опознавать радары мужских взглядов. Мы заранее и пугались этого, и млели от предвкушения: какая я буду? Красивая или «так, на безрыбье», популярная или тихоня? Влюбится кто-нибудь из нормальных парней или по пятам будет таскаться какое-нибудь чучело? Или – только не это, пожалуйста! – на фоне эффектных, рано повзрослевших одноклассниц меня вообще никто не заметит? Или заметят, но только такие, как этот Костик, со вполне ясной целью? О, проклятая мука взросления...
Кривоногий, вечно небритый, пьяненький, со сладким и вместе с тем хитрым выражением глаз и виляющей походкой человека то ли сидевшего, то ли многого набравшегося от бывалых сидельцев, Костик внушал мне отвращение. «И это – муж Герцогини! – думала я. – Герцог? Да ну, какой он герцог. Все ясно: она герцогиня по рождению, но бедная, ее отец наделал карточных долгов и разорился, а может, вступил в заговор против короля, и его замок конфисковали в пользу казны. Не в монастырь же ей было идти, вот она и вступила в неравный брак с этим… с этим... Кто он такой? Не предприимчивый Феликс де Ванденес, нет. И даже не пройдоха Растиньяк, тот хотя бы обаятельный… Каторжник Вотрен – вот подходящее для него имя!»