Валерия Ивановна, скажу больше, была мне неприятна как человек. Ее холодность к детям и нежность к собаке меня оскорбляла. Я чувствовала обиду за Аньку, которая не знала, что это такое – ласкаться к матери, делиться девчоночьими тайнами и даже отмахиваться от непрошенных советов (они кажутся такими смешными и назойливыми, но насколько же обиднее, когда до тебя и до твоих проблем самому близкому человеку нет вообще никакого дела!).
Ум? Чувство юмора? Тоже нет. Далеко было Валерии Ивановне до настоящих, остроумных и циничных бальзаковских герцогинь. Она почти всегда молчала. Думаю, только потому все это и затянулось у меня так надолго. Великодушие влюбленности охотно наполняло сосуд (где могла быть и пустота, почему нет, лишь бы не было какой-нибудь гадости и глупости) воображаемыми талантами, проявить которые Герцогине не давала окружающая обстановка. Или чувствами, которые она могла испытывать. Или прошлым, из-за которого могла страдать… Что-то мешало мне выбросить из головы эту холодную и всем недовольную женщину, цель жизни которой заключалась, видимо, в том, чтобы каждый день картинно мучиться самой и своей гордой позой Герцогини в изгнании мстить хозяевам этого клоповника. Унизительное существование обретало смысл – хорошей заменой счастью была возможность делать несчастными тех, чью жизнь она не слишком добровольно делила.
В тот день мы не стали заходить за Анечкой и сразу после школы отправились к Аньке домой. «Да ну, сидеть дома в такую погоду!» – ныла моя подруга. Я была непреклонна. Мы поиграли с Матрениными котятами, послушали пластинки, от нечего делать раскинули лото. В шесть появилась Валерия Ивановна. Как обычно, она не стала ужинать, налила себе чаю, переоделась и ушла. Я соврала, будто только сейчас вспомнила, что мне еще надо кое-что купить, и выскочила за ней на улицу.
Крадучись, я пустилась по следу. Бордовое замшевое пальто Герцогини плыло метрах в пятидесяти от меня. Изображать частного детектива не было никакой нужды: она не оборачивалась, не смотрела по сторонам и шла, озабоченная лишь тем, как не ступить в лужу.
Вечер стоял солнечный и очень теплый, какие бывают у нас в конце апреля. Снег сошел, оттаявшая земля издавала могучий запах брожения. На улицу высыпало множество людей, молодых и старых. Казалось, в каждом из них, как под корой деревьев, бурлит, взрывая кожу, весенний неукротимый сок. Если на пару минут я теряла Герцогиню из виду, найти ее вновь было нетрудно. Валерия Ивановна шла центральными улицами, не заходя во дворы, не срезая углов. Ее легкая походка, расправленные плечи, красивая посадка головы привлекали внимание. Я видела, как некоторые мужчины ускоряли шаг, чтобы поравняться с ней, заглянуть ей в лицо. Но что-то в выражении лица им, видимо, не нравилось, – все любопытствующие, взглянув, отступали и шли своей дорогой. Я тогда уже прочитала «Театр» Моэма и вспомнила знаменитую прогулку Джулии по Эдвард-роуд. Может быть, Герцогиня уходила из дома точно с такой же целью?.. Может, изменяющий Валерии Ивановне Костик подорвал в ней веру в собственную привлекательность?..
А может, она просто «фланировала» – я знала, что люди, подобные герцогине де Мофриньез или виконтессе де Босеан, по улицам должны не ходить, а фланировать (мне страшно нравилось это слово, напоминавшее и легкий фруктовый пирог флан, и крылатый планер), лавируя между экипажами, холодно и дерзко улыбаясь в ответ на взгляды молодых франтов, ловя краешком глаза свое безупречное – от носков туфель до перьев на шляпках – отражение в витрине какой-нибудь «Галери Лафайет»…
…Она и пришла в нашу городскую «Галери Лафайет», правда, называющуюся не так поэтично – ЦУМ, – и принялась без всякой видимой цели бродить по первому этажу. Там было в те годы что-то вроде заповедника красивых вещей, музея с бессмысленными ценниками на экспонатах. Цифры на них стояли заоблачные. В этом отделе почти никто ничего не покупал. Герцогиня полюбовалась немецким гипюром, расшитым серебряной нитью, скользнула заинтересованным, как мне показалось, взглядом по фужерам богемского стекла и остановилась перед витриной с фарфором. Я тоже давно заглядывалась на сервизы невероятной красоты, настенные тарелки с тонкой росписью и чайные пары в английских розах. Каждая чайная пара стоила от трети до половины герцогининой зарплаты. С уверенностью человека, находившегося среди этих вещей как дома, Валерия Ивановна велела продавщице показать чашку с блюдцем, самую тонкую и красивую. Я мысленно одобрила: сама бы тоже выбрала именно эту. Продавщица оценила манеры покупательницы и отреагировала на ее просьбу без обычных надменных вздергиваний брови. Герцогиня взяла невесомые вещицы, задумчиво перевернула, как будто желая проверить клеймо. Я не выдержала и придвинулась ближе. Тут-то по отражению в зеркальном шкафу она меня заметила.
– Марина!.. Что ты тут делаешь?
– Ищу заварочный чайник… наш разбился, – с ходу соврала я.
– Здесь?!
– Нет… Здесь я просто смотрю. («Как и вы», – добавила мысленно).
– Но ведь ты была у нас! Как ты внезапно оказалась в центре?
– Я ушла сразу после вас, потому что вспомнила, что мама очень просила купить сегодня чайник. Приехала на трамвае, – добавила я для пущей убедительности.
– А-а…
Она меня уже не слушала: с явным сожалением вернула чайную пару и углубилась в созерцание столовых приборов. Я вспомнила их квартиру с вечным запахом кухни и кипятившегося на плите бака с бельем, аляповатые обои, уродливую «стенку». И, кажется, все поняла. Диана де Мофриньез, изгнанная из дворца и живущая с бывшим каторжником в его лачуге, искала себе… нет, не герцога. Герцогов на свете не осталось, а второго Костика ей было даром не надо. Мир состоял из Костиков или инженеров Иванов Петровичей, обладателей в лучшем случае двухкомнатной квартиры в пятиэтажке и шести дачных соток на озере Балтым, плюс халтура по вечерам, минус алименты в первую семью. Или таких редких птиц, как ее брат, способных в день рождения сына напоить половину Тяжмаша. Рабов общественного мнения, партбюро и парткомов, рабов денег, рабов собственных пороков, рабов «понятий», по которым скоро будет открыто жить маленькая, но очень заметная часть населения... Герцогиня рвалась на свободу. Только возвращение – ладно, не во дворец, а в самую маленькую собственную квартиру – могло дать ей возможность быть собой. Она уже воображала эту квартиру, заботливо развешивала на плечиках в гардеробе свои блузки и жакеты, перекладывала белье пакетиками с сухими духами (не все, не все советские женщины хранили в белье туалетное мыло), представляла залитые солнцем стены с обоями цвета слоновой кости, английский фарфор, розу в тонком стакане, тишину, запах свежести... Валерия Ивановна досадливо оглянулась на меня. Я мешала ей. Я поправила челку перед витриной и поплелась на второй этаж с более демократичной посудой, чтобы оттуда спуститься по другой лестнице. Не покупать же было ненужный чайник, в самом деле…