– Опять не то, – поморщился Гарон. – Я спрашиваю, что лично ты о ней думаешь. Как тебе кажется… В постели она так хороша, как шуршат языки придворных дам?
Эжен надломил бровь и насмешливо посмотрел на него.
– Очень странный вопрос, монсеньор. Уж не влюбились ли вы в неё?
– Я – нет, – твёрдо ответил Гарон. – А ты? – с тенью надежды в голосе спросил он.
– Помилуйте, да что тут может понравиться? Я пока не так далеко зашёл в искусстве любви, чтобы возбуждаться при виде мертвечины.
Гарон прокашлялся и отошёл в сторону. Взял со стойки одну из шпаг и покрутил в руках, разглядывая эфес.
– А скажи мне вот что, мой дорогой друг… – задумчиво произнёс он. – Не знаешь ли ты, как потерял руку наш дражайший граф де Флери?
Теперь уже Эжен прокашлялся и покраснел.
– Вам известно, мессир, я не люблю лишних жертв.
– Зато вы любите чужих жён, месье де Лебель.
Эжен склонил голову.
– Прошу меня простить, монсеньор, но вы же не собираетесь ставить мне это в вину?
– Допустим, что нет. Но как быть с маркизом де Лонгли?
– Простите, мессир, но тут уж точно я ни при чём! Он набросился на меня, даже не разобрав, что я делал у него…
– В спальне у его младшей сестры, месье.
Эжен промолчал. Отвернувшись к окну, побарабанил пальцами по краешку рамы.
– У меня такое чувство, – сказал он медленно и задумчиво, – что вы, мессир, пытаетесь мне угрожать.
– Разумеется, нет. Я лишь хочу дать вам возможность оплатить долги.
– Долги?
– И не думайте, что я не о них знаю.
– Простите, мессир, если желаете дать мне возможность оплатить долги, вам лучше выписать мне из вашей казны полмиллиона лир. Этого с лихвой хватит— да к тому же окупит моё содержание на год вперёд.
– Сомневаюсь, что это вам поможет. Вы наделаете ещё.
– Да полноте, сир! – Эжен ударил кулаком по подоконнику. – Что вы от меня хотите?
– То, что следовало сделать давно. Я хочу вас женить.
– Вержиль…
– Не забывайте, Лебель, что говорите с августом.
– Ваше величество… – укоризненно произнёс Эжен и покачал головой. – Вы же не удалите меня от двора. Я нужен вам здесь, скоро начнётся новая война…
– Вы не будете командовать моей армией на войне, месье де Лебель. Мне нужно, чтобы вы решили северные дела.
– Но Вер… мессир!
– У вас есть богатый выбор, граф, герцогиня Облачного города – или мадемуазель Лермон.
Эжен замолк, опасливо поглядывая на своего августа. Покрытое оспинами лицо мадемуазель де Лермон стояло перед его глазами.
– Это не смешно, – заметил он.
– Вы видите на моём лице улыбку?
– Но почему я?
– Потому что я знаю, что вам будет легче смириться с необычным происхождением супруги, чем любому другому в столице.
Эжен не нашёл, чем возразить. В самом деле, если многие в Августории относились к северянам как к дикарям, то он не только хорошо знал этот народ, но и испытывал некоторую тягу к женщинам северных кровей – впрочем, как и западных, южных, восточных и любых других.
– Меня смущает сама идея брака! – выпалил наконец он. – Независимо от того, из какого народа происходит возможная жена!
Гарон взял его за оба плеча и развернул к двери.
– Идите. Церемония начнётся завтра в двенадцать часов. У вас есть ещё ночь, чтобы обдумать всё… Или сбежать. Но последнее я бы вам не рекомендовал.
Эжен без всякой радости брёл по коридорам дворца. Возвращаться в свои апартаменты он не хотел: во-первых, там его ждала пустота. Во-вторых, оттуда не так легко сбежать. А Эжен ещё не расстался с этой идеей.
– Брак… – пробормотал он и потёр безымянный палец, на который однажды уже надевал кольцо… Снять его на следующий день и выбросить в пруд удалось с трудом, и потому де Лебель не горел желанием повторять эксперимент.
Он с тоской огляделся кругом и заметил, что забрёл совсем не в то крыло, в которое шёл.
Коридор был пуст, не слышалось ни шума голосов, ни шороха шагов, и только кирасиры, охранявшие проход, виднелись вдали.
Пытаясь сориентироваться, Эжен выглянул в окно и увидел там такой же пустынный двор, который явно давно уже не посещал даже садовник.
«Восточное крыло», – догадался он. Хотел развернуться и пойти к себе, но затем снова взглянул на кирасиров и передумал.
Эжен догадался, кого охраняет конвой, и в груди его затрепыхалось знакомое чувство, какое он обычно испытывал в бою или на дуэли – перед тем как выхватить клинок. Страх и предвкушение будоражили кровь.