— Нет. Ваша Светлость.
— Мне неизвестны обстоятельства. Сколько и в какой форме.
Тон, которым Беня выразил своё недоумение, позволял предположить, что в качестве оплаты допускается удар кинжалом и тихий всплеск опускаемого в ночную реку бездыханного тела.
Женщина села в корыте, собираясь взять полотенце. И замерла под внимательными взглядами двух мужчин. Попыталась закрыться. Потом опустила руки, вцепилась намертво в края ванны. Выпрямилась и вскинула голову. Демонстрируя зрителям "финальные аккорды" своего знакомства с любовницей герцога и её братом.
— Конрад, вам вернут вашу одежду. Вы свободны.
— Сколько? — Сразу же поинтересовался главный казначей княгини.
— Наши дирхемы слишком видны. Но я дам тебе, Конрад, три совета.
Она встряхнула головой. Стряхивая воду с ресниц и пытаясь правильно уложить мысли в мозгу.
— Первый: забудь. Что встретился со мной, что дотащил сюда, что был здесь, что увидел… сейчас. Этого — не было. Второй: поспеши в замок. Слушай внимательно. Третий: завтра, к началу третьего часа, навести меня. Не сообщая об этом никому и не привлекая ничьего внимания.
Она внимательно смотрела на юношу, который, кажется, и не слышал её, уставившись на синие окружности под её сосками. Наконец, он очнулся:
— Три совета? Щедрая оплата. Щедрейшая.
Он был испуган, смущён и раздражён. Кажется, с его уст готова была сорваться и следующая дерзость. Но женщина, чуть качнув покрытой синяками грудью, твёрдо произнесла:
— Щедрая. Ценой в жизнь. Твою. Короткую. Или — богатую. Иди.
Едва двери за мужчинами закрылись, как прибежали две служанки, княгиня перестала "держать лицо и фигуру", разрыдалась от боли, унижений, пережитого страха…
Через час, когда согретая, намытая, намазанная бальзамами она лежала в постели, внизу захлопали двери, раздались голоса. В комнату ворвалась радостная, возбуждённая Софья.
— Ростишка! Мне удалось! Такой успех! Генрих отдаст тебеЦеллерфельд! Полностью! С округой! Со всеми правами и привилегиями! Там же серебра…
От неё пахло дорогим вином, восточными благовониями, жареным мясом, соками бурной любви…
— Мама. Меня изнасиловали.
Софочка, желавшая поделиться радостью от успешной сделки, исполненной ею в постели герцога, ожидавшая восхищения и похвал, скривилась.
— И что? Первый раз, что ли? Муженька покойного вспомни. Ты не девочка, пора привыкнуть.
И томно улыбаясь, вспоминая нечто приятное из совсем недавнего, добавила:
— И получать удовольствие.
— Я убила человека. Двух.
— Этих мерзавцев? Которые тебя…? И правильно сделала. Никто не видел?
— Женщину я зарезала. Кинжалом.
— Женщину?! Экая гадина. Молодец!
— А мужчину застрелила. Из рогатки.
— Из… чего?
Только изумление, вызванное неизвестным средством убийства, смогло остановить самолюбование Софьи. Она присела на край постели, начала задавать вопросы, вспомнила, по ходу дела, о необходимости выказать дочери душевное участие, они обе поплакали и заснули.
Около 9 утра (в третьем часу по церковному счёту) в комнату на втором этаже слуга ввёл гостя. Во главе стола сидела, выпрямившись, будто солдат на плацу, княгиня Ростислава Андреевна. Софья Степановна, её матушка, в скромном светло-сером одеянии послушницы-паломницы, искоса поглядывала на вошедшего. Бенжамин из Всеволжска, занявший в свите княгини место советника по финансам и особым вопросам, сосредоточенно рассматривал несколько поцарапанный стол. Ивашко, главный в свите, сурово осмотрел гостя. И утратил к нему интерес: не воин.
Княгиня смотрела прямо. В глаза Конраду фон Зейцу. Как и положено смотреть прирождённой государыне.
— Присядь. Расскажи. Что нового в замке и городе.
Кажется, такое начало, без предисловий, приветствий и разговоров о погоде, смутило юношу. Он отвёл глаза и принялся несколько сбивчиво изображать из себя новостное агентство:
— Я тогда… вернулся… промок сильно… грелся у камина… выпил там… дело к концу уже… тут крик: молодого Блискастеля убили. С сестрой. Ну, с Клотильдой… с любовницей, значит, нашего… пошёл глянуть… В подземелье… народу — не протолкнуться… говорят: он её заставлял сделать… "русский поцелуй". С тех пор как вы герцогу…