Подзываю на корму, завязываю на щиколотке пеньковую верёвку.
— Знаешь как учат щенят плавать?
— А? Ну… кидают в воду и, если выплывут…
Толчок в грудь. Ростислава ахает и спиной падает за борт. Рулевой вскрикивает, открывает рот и… садится на место. Матрос от мачты кидается к корме:
— Человек за бортом!
— Стоять! Где ты видишь человека? Девка.
Внимательно разглядываю взволнованного, мгновенно смутившегося парня:
— Вот поэтому капитан — он (киваю на рулевого). А ты — матрос.
В метрах пяти за кормой медленно идущей "бермудины" выныривает голова Ростиславы. Беспорядочно машет руками, выплёвывает заглоченную сдуру воду. Едва она начинает издавать звуки, тяну верёвку. Девчонка пытается инстинктивно держаться в воде вертикально — верёвка переворачивает её, утягивает под воду. Снова панически болтающиеся ручонки на поверхности и снова вытягивание каната. С третьего раза она догадалась ухватиться за верёвку. Задыхающаяся, захлёбывающаяся, была подтянута к борту, ухвачена за одежду и вытащена на палубу. Где, встав на четвереньки, принялась блевать за борт, содрогаясь и выворачиваясь всем телом.
— Ты испугалась.
— Ы-ы-ы…
— Хотя обещала "никогда-никогда".
— Ы-ы-ы.
Раздеваю, вытираю, отношу в каюту, заворачиваю в свою старую рубаху. Она, прижавшись к моему боку, вволю наплакавшись, согревается, затихает. Отлежалась бы, отоспалась, собралась бы с силами… Время уходит.
— Повторим?
— Нет! Нет!
И, вздохнув и всхлипнув:
— Как будет угодно господину.
Стащив с себя и с неё рубахи, вывожу на палубу. Солнышко взошло. Греет. День будет жаркий. Подвожу к борту, показываю, рассказываю, присев на корточки, о блоках. Она внимательно слушает, нагибается. И ойкает, сразу присев: таким вздохом нашей команды "мореплавателей" можно наполнять паруса фрегатов. А взглядами кипятить котлы пароходов.
Сидит рядом, вся красная, слов не слышит.
— Ты снова боишься?
— Нет! Просто… ну… стыдно…
— Тебе стыдно слуг? А собак, птичек, ангелов божьих…?
Она вздыхает, багровеет. И снова встаёт "в наклонку".
— Эй, на руле! Не спать! Дерева валять собрался?!
Рулевой так увлёкся зрелищем, что чуть не загнал яхту в береговой мыс.
— Вот видишь: тебе достаточно просто встать правильно, а я чуть не потерял целый корабль. По пристани прогуляешься — пол-флота на дно пойдёт.
Ещё красная, но уже улыбается. Отвлекаю внимание деталями крепежа рангоута и, когда она уже успокоилась, негромко требую:
— Не поворачивайся. Наш матрос. Сидит на борту. Подойди сзади. Улыбнись. Пни ногой в спину.
— Но… он же свалится в реку!
— Он умеет плавать. Тебе будет полезно посмотреть. В помощь кинешь конец.
— "Конец"? Чего?
— Вон там — бухта… э-э-э моток. Верёвки. Кидай изо всех сил.
— А… а за что? Ну… пнуть?
— За то. Что ты так решила. Княгиня выкинула в реку не понравившегося ей слугу.
— Но… Он же… хороший.
— Он смотрит на тебя. С вожделением. Мне не нравится. Достаточно?
Не понимает. Поняла. Расцвела.
— Тебя… тебе это… ты… заметил?
Вот так, радостно подошла к парню на борту, встала рядом, спросила о причине всплеска посреди реки, и когда тот, совершенно одурев от вида, от близости нагих девичьих ляжек… и всего… ну… между, выше и рядом… перед носом… машинально отвёл глаза — пнула. Парень только булькнул. Без звука.
— Человек за бортом!
— Вот теперь ты прав. Только не уточнил: глупый человек. Который вздумал пялиться на мою девку.
Ростишка, чуть ли не с хохотом кидает канат. Не долетает, но матрос уже "охолонул", глотнув волжской водицы. Вспомнил производственные навыки, догнал сажёнками конец. Вытаскиваю утопленника на борт. "Морские выражения", готовые сорваться с его языка, умирают, не покидая прямой кишки. Видимо, от предупреждающих гримас шкипера за моей спиной.
Укладываемся на ряднине перед мачтой — загораем. Совершенно не людское занятие: никто в "Святой Руси" не загорает. А уж женщина из вятших… этого не может быть никогда. Загорелая княгиня — визуальное выражение тотальной военной катастрофы. Разгром, набег, полон… Бедствие.
Она лежит рядом, закинув руки за голову, раздвинув коленки навстречу поднимающемуся солнцу, чему-то улыбается с закрытыми глазами.
— Солнышку радуешься?
— А? Да. Нет. Оказывается, я могу нравиться.
— Что удивительного?
— Раньше… такого не было. Все либо кланялись, либо в пол смотрели, либо… как на курёнка, когда ему голову скручивают.