— Так не бывает. Чтобы всем. Господин.
О, девочка заскучала. И вздумала учить меня, профессионального оптимизатора и эксперта по сложным системам! Да она даже слова такого — "оптимум" — не знает! В многофакторной модели, при многокритериальной трансформации… Конечно, всем сразу, одновременно, в постели, я сделать "хорошо" не могу. По анатомии. А вот в политике… Объясняю:
— Местным не придётся сильно язык ломать — у нас говоры схожие, законы — похожи. Бодричам уже хорошо. Язычникам или христианам тамошним… сама понимаешь: наша вера — самая правильная. Немцам… Каждый император Германии вынужден ходить с войском в Италию. Они рвутся между "дранг нах остен" и "дранг нах суден". Барбаросса там уже воевал и ещё будет. Дай ему прочный тыл. Закрой ему спину. Помоги в его устремлениях. Вычисти Саксонию от благородных — пусть воюют за императора. Они ему послужат — он их там землями наградит. И хай они там… Простолюдинам-переселенцам — просто счастье сделается. Вместо того, чтобы в сырости и холоде на тощих почвах колоски считать — тепло, солнечно, всё растёт и плодоносит. И наступит на Германию — благорастворение…
— А во Вщиже масоны говорили, что Италия маленькая и там свободных земель нет.
— Умница. Но ведь император может итальянцев и подвинуть. А ещё помириться с сицилийцами и вернуть Тунис. Они бездарно потеряли там свои владения. Всего лет семь назад. Или помочь королям Иберии в изгнании мавров. Или освободить Эдессу. То, что ему не удалось сделать во Втором крестовом походе.
Кроме северо-восточного направления, "дранг нах остен" имеет и юго-восточное: Штирия, Крайна (без "у"), "Королевство мадьяр и хорватов"…
Не, блин, дольше я не потяну! Пора кончать. Во всех смыслах.
— Софья! Освободи Барбароссу! От камня на шее! От бессмысленной и вредной обузы на севере! Дай ему свободу! Дай императору! Давай! Давай!
И мы дали. Друг другу. Массу чувств. Приятных. Весьма.
Она упала мне на грудь. Полежала, восстанавливая дыхание, прислушиваясь к звенящей, после её заключительных воплей, тишине. Осторожно перевалилась в бок. Пошевелив рукой, не открывая глаз, нащупала покрывало:
— Накрой.
Полежала на моей руке, прислушиваясь как с другой стороны ко мне под бок пристраивается Ростислава.
— Бред. Император, герцог… дай… хм… "и тому дала, и тому дала"… А папа? Папе тоже давать?
— Не заморачивайся. С папой будет враждовать Фриц. Через пару месяцев Барбаросса посадит в Риме своего ставленника, потом чума, восстание, Ломбардская лига, императору придётся бежать в чужом платье… Между Папой Александром и Императором Барбароссой вражда ещё и личная. А православные на севере — папистами быть не могут. Ещё есть ткачи, катары… Я тебе потом расскажу. Ох. Девоньки… вы это… осторожнее.
Воспользовавшись моей беспомощностью — обе руки заняты, на них их головы лежат, мои дамы запустили свои шаловливые ручонки под покрывало. Где и встретились. Где-где… По счастью, они не стали вырывать друг у друга находку. Их пальчики довольно осторожно и приятно сплетались и прикасались. Ко мне и друг к другу.
Софья, ещё несколько хрипловато, сообщила:
— Эх, Ванька. Змей ты искуситель. Вот кабы не твои нынешние… кабы не эта штука… не в жисть твоей выдумке не поверила. А так… здоров ты, однако… И — не дурень… может чего и…
И она засопела. Ростислава посмотрела через меня на заснувшую матушку, улыбнулась, вдруг зевнула и уютно устроилась поудобнее. Через полминуты спала и эта. Но первая же попытка выбраться из семейного "бутерброда" вызвала инстинктивную хватательную реакцию. А ручки у них… цепкие. Бдительность не утратили. Даже во сне. "Сидеть! Стоять!". В смысле: "Лежать!". Пришлось ждать с четверть часа.
Вот прознают ныне про эту историю, распишут красиво. Вроде: "судьба империи похабным удом решена бысть". Или из Писания чего вспомнят: "от клятвы на том стогне воссиял свет православия на землях диких". Картинка красивая, яркая, запоминающаяся. Символ. Болтать об таком удобно, легко. А вот дело делать…
По сути: я лишь добился их согласия, которое они в любой день и переменить могли, на вывод их со "Святой Руси". Где их пребывание было опасно. Опасно для них, для меня, для Боголюбского. Сформулировал Софье её собственную мечту. Просто сказал словами то, что она сам чувствовала. И дал надежду, весьма шаткую, на исполнение её желаний. Игрушка "для помечтать". Напомнив о императрице Германии Евпраксии, дал намёк, почву для сомнений в абсолютной невозможности. И раскрасил оттенками "спасения мира", "богоугодного дела".