Легкое похлопование по обнажённой попочке намекает Ростишке на необходимость освободить рабочую площадку, быстрый шёпот на ушко — на необходимость кое-какого инвентаря. Неплохо знакомого по урокам Цыбы.
— Подойди.
Софья подходит к столу, с сомнением протягивает мне через стол руку, в ответ на протянутую мою. И вскрикивает, когда я дёргаю и прижимаю за холку к столешнице. Кажется, она собралась выразить своё возмущение. Но теология — это так увлекательно!
— Сделаем следующий шаг. Если верующий человек — эгоист, жадина и сволочь, то он думает о своей душе. Если он истинно любит господа — он думает о божьем благе, о том, как сильнее порадовать Всевышнего. Больше праведников — хорошо, больше раскаившихся — ещё лучше. Курс — 1:10. Теперь прикинь: некий человек согрешил, но привёл к покаянию двух других грешников. Баланс для Него — положительный. Вместо двух душ, отправляющихся в пекло и одной посетительницы рая, соотношение обратное.
— О-ой! Дочка! Ты что делаешь?!
— Софочка, будешь дёргаться — одену наручники с ошейником. Скажи девочке спасибо. За то, что она, по доброте душевной, заботится о твоём самочувствии. О не-обделённости, приобщённости и, где-то даже, соборности. Конечно, душа у человека одна. И гореть вечность в аду — страшно. Но чего только не сделаешь для радости господней? И в надежде на его безграничную милость.
— Ты… о-ох… ты хочешь сказать… ой, что это за чёрная штука… нет-нет!.. о-ой… Ты говоришь, что можно грешить… а-ах… ради благой… а-а-ах… цели… а-а-а!
— Если это твой вопрос, то я утверждаю чуть более детальное. Человек, способный сделать других праведниками или грешниками, но раскаявшимися, если он истинно верующий, если он думает о боге, больше чем о самом себе, если его цель — радость господа, то такой человек для достижения такой цели может и должен использовать любые доступные средства. В том числе, и попадающие в перечень смертных грехов.
— Ва… Ваня… иди сюда… я хочу тебя почувствовать… внутри… на себе…
— Перевернись… Ага. А я продолжу. Вы отправитесь в дикие земли, населённые дикими племенами…
— О-о…
— Где тысячи языческих душ блуждают в темноте и стенают в предвкушении…
— Ох-ох-ох… у-у-у…
— Их великое множество. И любые ваши прегрешения будут искуплены их количеством. Не важно: праведниками ли они станут или раскаявшимися грешниками. Число их душ вызовет у Господа столь сильную радость, что он просто не сможет обречь вас в лапы Сатаны.
— О. О! Ещё. Быстрее…
— Другая часть тамошних жителей есть христиане лишь по названию. Но в душах своих остались прежними дикими язычниками. Это — грешники. Неспособные, не умеющие, просто не знающие об истинном, искреннем покаянии. Направить их — есть дело безусловно благое. Спасающее десятки тысяч душ. Третья часть — католики. Ненависть, с которой их иерархи говорят о нас, об истинно, правильно верующих, правильно славящих Христа, о православных, сама по себе есть свидетельство их неверности, еретичности, ложности их учения. Хотя бы в той части, которая особенно отличается от нашей, которую проповедует тамошняя церковь для сокрушения нашей. Ты как там? Живая?
— Д-да. О, о. Ещё. Сильнее. Сильнее!
— У-ух… ух… хорошо, однако. Так ты поняла?
— Что ради благого дела можно согрешить? Не новость.
— Нет, мама. Ваня… Господин говорит о том, что владыка, государь, князь земной, в ответе за подданных своих. И направление их на путь истинный, в силу их многочисленности, искупает любые обычные грехи человеческие, совершаемые правителем.
— Умница! Ибо сказал Соломон: "В многолюдстве народа — честь государя". Будь хоть каким праведником, если твой народ уменьшился, ухудшился, впал в нищету и мерзость — ты государь бесчестный. Наоборот: соверши хоть все грехи, погрязни в мерзости, но умножь, улучши, просвети и очисть свой народ — ты в чести перед ликом Господним. Ну что, Софья, дочка твоя оказалась сообразительнее. Теперь, по справедливости, тебе её ласкать. Давай, тётушка.
Распространённое русское ругательство насчёт "твою мать…", реализованное в реале, произвело тройное действие. В очередной раз сотрясение основ Священного Писания: "не обнажай наготы матери своей…". Десакрализация родительницы конкретизацией процесса: вот так она пыхтит, потеет, моршится… И вытеснение образа отца.
Изначально языческая, родовая формула признания своего отцовства, того, что так потрясло Илью Муромца в конце боя с Подсокольником, что звучит в обычаях и нормах древних римлян и греков, где глава дома берёт новорождённого на руки, признавая его своим ребёнком, не произнесённая, но исполненная здесь, переводила меня в пустеющее место в душе Ростиславы.