Это было нежданная радость, облегчение, надежда:
— Это ещё не конец, он ещё чего-то хочет, куда-то меня тянет…
Её тянули вверх. И она, с невыразимой радостью облегчения, пошла, потянулась всем своим многострадальным телом, всей своей страждущей после потока мучений душой, навстречу пожеланиям своего нового повелителя, выраженного столь не куртуазным, но столь однозначным, пусть и не наглядным, но вполне ощутимым способом.
— Лишь бы успеть. Подставиться, предложиться. Пока не началось. Снова. Дико. Больно. — это были не высказанные еюмысли, но мгновенно промелькнувшие чувства.
Оставаясь прижатая обнажённой грудью к пыльному каменному полу, она послушно, даже — с восторгом, с надеждой на понятное, пусть и неприятное, но достаточно обыденное продолжение, послушно приподняла свой беленький задок. Постаралась придать ему наиболее удобное для невидимого и неслышимого владельца, положение и вид.
Успокоенно выдохнула в темноте кома материи на своей голове.
— Ну вот. Это-то понятно. Ещё Адам проматерь Еву в Райском Саду… Из двух зол следует выбирать меньшее. Потерплю. А уж потом…
Что "потом" — домыслить не удалось. Два других отростка этой чудовищной, причиняющей мучение, стыд, страх… клешни, нашли себе путь в открывшемся промежутке между полом и приподнятом низом живота женщины. Легли на её кожу. Пошевелились, оглаживая достигнутое.
— Удивляется, гад. Волосни не нашёл. А лобковую вошь ты выводить будешь?
Ответа не последовало. Да вопрос и не был услышан. Зато вся эта часть женщины, от крестца до лобка, именно та, которая вызывает столь сильные восторги немалой части хомнутых сапиенсом самцов, которая есть источник происхождения всего человечества, оказалась сжата мощной жестокой лапой. Подобно Змею Горынычу, сокрушившему как-то в споре с Ильёй Муромцем придорожный булыжник в мелкий песок, так и эта когтистая длань стремилась, как казалось, сокрушить, смять в комок бесформенной глины данный экземпляр причины вдохновения возвышенных стихов сочиняющих их талантливых и не очень поэтов, и объект вожделения их всех. Вне зависимости от способности к рифме.
"Когтистая лапа" не было сильным преувеличением. Утвердившиеся в нижней части живота женщины пальцы, не только давили, но постепенно загибались, всё глубже впиваясь в чистую нежную, регулярно избавляемую от волос и умасливаемую дорогими маслами, удивившую их гладкую кожу. А согнувшись, медленно двинулись вниз, процарапывая, по предмету восхищения восторженного будущего короля ободритов, своимидавно нестриженымиострыми твёрдыми ногтями с заусеницами, две тонкие кровавые ссадины.
Женщина дёрнулась от боли, напряглась, сжалась. И в ответ мгновенно сжалась на ней и в ней — когтистая лапа. Готовая не только неторопливо сдирать шелковистую кожу кусочками с живоготрепещущеготела, но и вырывать из этого тела куски горячего, живого мяса.
— Спокойно. Только спокойно. Терпи. И это пройдёт, — повторяла себе женщина.
Выдохнув в душную темноту своего матерчатого кокона, она заставила себя расслабиться. Лапа чуть задержала захват, чуть пошевелилась из стороны в сторону, чуть повстряхивала плотно стиснутый в ладони женский задок. Словно проверяя полноту и необратимость явленной покорности. Словно напоминая: "И длань моя на вые твоей". Или на чём ещё подходящем. И тоже ослабела. Пальцы по одному прекращали своё жёсткое касание. Отпустилипроцарапанноетело нижние, отодвинулся, кажется и вовсе покинул пробитые "ворота крепости" второй таран.
Бешеный стук женского сердца стал стихать. Но первый "таран" вдруг провернулся. Вызвав своей неожиданностью и потоком резких ощущений, короткое, исключительно инстинктивное, вздрагивание женского тела.
А-ах! — вскрик-вздох. И немедленный, подгоняемый страхом вызвать недовольное недоумение своего владельца в проявлении глупой вздорной дерзости, и неизбежно незамедлительно следующую боль — о-ох — выдох.
— Нет! Нет! Это просто случайность! Соринка в глаз… Всё хорошо. Я твоя. Вся. В руке твоей. Господин.
Слова эти, даже и будучи высказанными, не могли прозвучать вовне. Но одновременно, даже без мысленного приказа, даже до слов, тело её всё выразило наглядно: робко, будто прося извинения за невоспитанность хозяйки, прижался к "тарану", старательно игнорируя причиняемую себе этим движениемболь, истерзанный, окровавлённый мышечный завиток, и тут же разжался, освобождая "тарану" свободный путь внутрь прогнувшегося, добровольночуть налезшего на источник мучений, предлагающего познакомиться с собой глубже, тела.