Она, совершенно для себя естественно, не задумываясь, пытается подмять под себя дочку, не замечая того, что "дитя малое" выросло во взрослую женщину. Пусть и молодую, не так уж много повидавшую, но обладающую собственным жизненным опытом, собственными суждениями. Родительница перестала быть для ребёнка "единственным светом в окошке", перестала "застить свет божий". Но сама ещё этого не поняла.
Мы часто рассуждаем об "извечном конфликте отцов и детей". Имея ввиду "детей" — сыновей. Но сходный конфликт разворачивается в каждом поколении душ человеческих, вне зависимости от гендерной принадлежности тел.
Да, у женщин нет свойственного мужчинам оттенка самцового первенства. Есть — самочное. "Женщина становится старой, когда её дочь выезжает на первый бал". В Европе — "инцест второго рода", в гаремах Востока — "конкуренция между матерью и дочерью". Или вдруг звучит в благополучной совейской семье:
— Ну почему?! Почему тебе такой муж достался? Разумный, заботливый… А мне… твой отец. За что?!
Бывает наоборот:
— Тебе хорошо говорить! Ты папу нашла! А теперь ничего похожего нет! Одни недоделки да придурки!
И бесполезно рассказывать о том, что "чтобы стать генеральшей нужно выйти замуж за лейтенанта".
Это производные конкретного социума. А я толкую о более общих вещах: о взрослости, дееспособности. О восприятии себя как самостоятельного человека. Всегда немножко ошибочном — мы все чуть-чуть дети. И о реакции на это изменение окружающих. Старших, родителей. Особенно — родительницы. Которая помнит дитя ещё до его рождения:
— Такое бестолковое было. Я тут за столом с гостями сижу, а оно как топнет ножкой по мочевому… едва добежала.
"Оно" — дитё. Вот оно топало, крутилось, взбаламучивая околоплодные воды. А вот — раз! — сидит напротив. Говорит что-то, смотрит разумно, имеет собственное мнение, возражает…
— Без сладкого оставлю!
— Это правильно. Сладкое вредно для зубов.
Оно — не подчиняется! Оно — не слушается! Оно — само выбирает. Что носить, есть, говорить. Куда и с кем ходить, что и как делать…
"Учи, пока поперек лавки ложится, а как во всю вытянется, не научишь" — русская народная.
Туфта. Учить и учиться можно и нужно всю жизнь. Просто методы "педагогики" менять надо. Для этого их (методы) нужно иметь и уметь. Чисто орать по-простому: "Запорю!" — можно нарваться на ответ. И всё равно, несмотря на все запреты и казни, "дитё" сделает по-своему. Просто переживёт родительницу, в конце концов. А пока та, утомлённая бесконечными преследованиями и безуспешными наказаниями, тяжко садится на лавку, проливая слёзы сердечной обиды и повторяет:
— Да что ж это такое поганое выросло? Я его рожала-мучалась, кормила-ростила, недосыпала-недоедала. Душой всею во всякую минутку об ём болела. А оно мне… За что?!
За то. За то, что растила ребёнка, а вырастила человека. И не заметила. Бабочку от гусеницы отличаем же? Внешние изменения человека не столь выразительны. Дело не в изменениях тела — в изменениях души. Они видны снаружи. Но нужно знать куда смотреть, нужно быть готовым понять. Иначе… "Видят. Но не разумеют".
Такое взросление слабо связано с возрастом, с разными… вторичными половыми признаками. Даже с внешними событиями. Изменения — результат событий внутренних, душевных переживаний. Необходимости брать на себя ответственность.
Иногда взрослыми становятся и дети:
Порой, и взрослые не взрослеют до старости. "Инфант не первой свежести".
Здесь, в средневековье, ранняя детская взрослость бьёт по глазам. Особенности питания, грязь, недоедание… тормозят развитие тел. А уровень угроз выживанию — форсирует взрослость душ. Пубертата — нет. Двенадцать? — В замуж. 13–15? — В мужья, в воины. Ему бы по возрасту "сложением и вычитанием дробей с разными знаменателями" баловаться. — Зачем? Бабу и дитё своё кормить надо? — В борозду! На лесоповал!
Сиротство, детский труд, ранняя смертность… Хочешь жить? — Решай. Рви свою "мёртвую" "под уздцы". Каждый день. Сам. Никто, кроме ГБ, о тебе не позаботится.
Софья помнила Ростиславу семилетней девочкой, отправляемой в далёкий край под венец. Видела сейчас уже другую, пятнадцатилетнюю женщину. Но понимать разницу не хотела. А Ростислава повзрослела. Критическим был последний год. Прогрессирующее заболевание мужа, его смерть, похороны, раздел имущества, дорога…
— А кули куды сваливать?