Не могу вспомнить ни одного попандопопульца, который озаботился бы прогрессированием промокашки. Огнестрел — запросто. А промокашка? — Да ну её! А как без этого чернилами писать? А уж про песочницу — да не во дворе, а в письменном приборе! — никто и не вспоминает. Ещё один кусок тысячелетней культуры, части жизни множества людей, "убитый" шариковыми ручками и клавишным набором.
Я сюда жить вляпнулся. Без паражопля — обойдусь. А без множества грамотных, легкопишущих людей, "чернильных душ" — нет.
— Ой. А оно… синее. И пальцы вот…
Средневековые чернила либо чёрные ("чернильный орешек"), либо бурые (окислы железа). У меня — производные золы. Да я ж про это уже…
Ростислава старательно, высунув язык, пригнувшись к столику, выводит "аз". С завиточком сверху, острым брюхом снизу и хвостиком в конце. Хрясь.
— Ой. Оно… сломалось.
Факеншит. Третий за сегодня. Сейчас плакать будет. Уже и губы дрожат.
— Фигня. Есть ещё. Сильно надавила. И измазалась вся.
Точно. Не только руки, но и мордочка в синих пятнах. И когда успела?
— Ладно. На сегодня всё. Иди отмывайся. Придёт Трифа — скажи, что я велел выучить тебя писать. На бумаге, чернилами. Четыре алфавита: русский, греческий, латинский, еврейский. И скоропись. Иди.
"Священное Писание" канонично на трёх языках: древнееврейском, греческом и латыни. Образованный человек должен уметь читать и, хорошо бы, писать на всех трёх. Здесь такие есть. Коллеги, вы как? Образованные? Арамейские анекдоты — без проблем? Не армейские — арамейские. Это что Иисус в оригинале рассказывал.
Каждый раз, когда я вспоминаю очередную попандопопинутую историю, я… м-м-м… удивляюсь.
Связка простейшая: попанопуло-аборигены-прогресс. Без аборигенов — прогресса не будет. Собственно говоря, прогресс и есть изменение аборигенов. То, что от этого изменится история — вторично.
Для изменения людей нужны люди. Обученные.
Факеншит уелбантуренный! Нас же всех учили! Мы же все сами, на своей шее, своими мозгами, прошли! Проползли эту дорогу! И что? — Сдул-сдал-забыл? Забыл какого труда-времени это стоило? "По шучьему велению, по моему хотению. Пущай каждый смердёныш быстрое преобразование Фурье как орехи щёлкает".
Эта девочка — почти идеальный вариант. Она уже грамотна. Хотя, конечно, арабских цифр в жизни не писала. Она хочет учиться. У меня всё для неё есть: еда, одежда, помещение, учителя, бумага, чернила… вон — мелкий чистый песок в песочнице. Сколько времени пройдёт, прежде чем она сможет правильно написать таблицу умножения? Времени её жизни. И вашей, коллеги. Потому что без этого, повторённого десятки тысяч раз с разными детьми — прогресса не будет.
Зря вас вляпнуло. Бестолку.
Софочка отлежалась после порки и, выслушав краткую воспитательную беседу, была выпущена. Беседа состояла из двух максим, без подробностей.
1. "Выпотрошу и освежую. За всякий мявк. Живая. Пока рот закрыт".
2. "Есть способ. Избежать казней от твоего бывшего. Сделаю. До тех пор — ниже травы, тише воды. Иначе — см. пункт первый".
Я погнал ей по тому же кругу, что и Ростиславу. Но не в столь убийственно-изнурительной манере. Соответственно — дольше. В мертвецкую? — На неделю.
Послал бы и на кладбище могилы копать: хорошее спокойное дело. Но нельзя — чисто мужское занятие.
А вот с Ростиславой… пришлось снова заняться её страхами.
С тараканами и змеями она виртуально отмучилась. В реале…
— Ростишка, ты высоты боишься?
— Н-нет. Кажется.
" — Папа, ты боишься зайцев?
— Нет.
— А зачем же ты берёшь на охоту ружьё?"
Ей бояться не надо. Любых "зайцев". Даже без ружья.
Вроде бы, не должна. Во Вщиже княжеский терем трёхэтажный. Если там на башни вылезть да на Десну глянуть — высоко. Проверяем.
В середине Гребешка стоит моя самая высокая сигнальная вышка. С шестнадцатиэтажный дом. Решетчатая конструкция, ветрами продувается, наверху будка сигнальщиков. Сигнальщики — парни молодые, по лестницам бегают резво. В первой жизни я и сам на половину такой высоты, с грузом, бегом… Переезжали мы как-то. Очень хотелось барахло побыстрее затащить да за стол сесть.
Вот вдвоём с Ростиславой и потопали. На уровне шестого этажа она вырубилась. Нет, не потеряла сознание, а вцепилась в ограждение. Намертво. Потом сползла на пол. Улеглась на бочок. Самая бледная, в поту.
— Я… я больше не могу. Плохо мне. Мутит. Голова кружится.
Послушал сердце — пульс под двести. Сама — мокрая, холодная. Лягушка перед нерестом. Сщас как икры наметает…