— Ладно, отдыхай.
Взял на руки и топ-топ вниз. Хорошо — лёгенькая. И что странно: сама идти боится, а что я с ней на руках с этих мостков могу запросто навернуться — её не волнует.
Посадил внизу на лавочку. Когда отдышалась, говорит:
— Я виновата. Не смогла. Прости, господин.
— Виновата. Не прощу. Сможешь.
Ты чего на меня таким глазищами? О, и слабость сразу прошла.
— Начатое должно быть закончено. Иначе не следовало и начинать. Завтра пройдёшь этот путь сама. До того места, где мы сегодня остановились. Потом каждый день выше. Как наверху обживёшься — меня позовёшь.
Хорошо, что погода ясная да тёплая. Когда зимой здесь снежные бураны вышку трясут и колотят…
На другой день "вечная спутница" Цыба попыталась саботировать. Типа: "Ой, ножку подвернула". Ростислава, столь увлеклась помощью своей товарке, что и не обратила внимание на спуск. А потом каждый день лезла всё выше и выше. Доводя себя каждый раз до сердцебиения, до холодного пота. Всё более слабого.
Потом мы с ней там, на верхотуре, и закатом за Окой любовались, и восходом над Волгой. Выгнав сигнальщиков с площадки, целовались-обнимались…
— Какое это… чудо чудесное.
— Что?
— Когда ты меня… под солнцем ясным, на виду у всего города, средь мира божьего, над простором бескрайним… А никто не видит! Просто вверх не смотрят! А ты в меня… всё глубже, всё сильнее. Ещё чуть — и свалюсь. Одна только ниточка держит.
— Не одна. Не ниточка.
— А? Ну да. Руки твои сильные. Крепкие, надёжные. Э-эх… птицей бы полететь. А ты, господине, летаешь?
О как. Не забыла "Огненного Змея".
— Летаю. И тебя покатаю.
Искоренение высотобоязни дало существенные результаты. И здесь, и в Саксонии. Здешние жители равнин часто боятся высоты. Это настолько общее свойство, что отсутствие его (у горцев, например) ставит их в тупик. Когда Ростиславе пришлось однажды, выбравшись из окна башни, в которой её заперли, пройти по карнизу и сбежать, это было расценено как чертовщина, пособничество диавола. "Расценщики", движимые "святым гневом" в отношении столь явного проявления, возбудились, обнаружили себя и были уничтожены.
Ростислава менялась на глазах. Походка, стойка, спинка, взгляд. Интонации. Чётче, живее, смелее. С тела ушла та странная смесь детской пухлости и подростковой худобы, заменяясь постепенно мышечной массой. Она уже не опускала скромно глаза перед каждым встречным, оглядывая его искоса, но смотрела прямо. Как и положено смотреть владетельнице. Уверенно.
Проверяем.
Снова мой кабинет, она за писарским столиком.
— Перья кончились. Спроси у вестовых где взять и принеси.
Вскочила, радостно улыбнулась, побежала. Короткий разговор в прихожей, стук закрываемой двери.
Сценарий прописан. Но… сердце волнуется. Встал, пошёл следом.
Минус первый. В подвалах моего дворца, где мы когда-то гуляли с Альфом и грустили по поводу медленно сохнущей кладки, темно. Слева шорох, я топаю на звук, щёлкаю зиппой. На полу коридора — "зверь с двумя спинами". С тремя — третий на четвереньках чуть дальше. При щелчке зажигалки сразу отскакивает, отпуская удерживаемые им руки первого. Сел у стенки и сидит: "я не я, корова не моя". Второй тоже пытается как-то шебуршиться. Вздёргиваю его за шиворот. Кафтан расстёгнут. А вот штаны и рубаха — на все пуговицы. Откидываю его к сидящему у стенки.
И что мы тут имеем? Пока — не имеем. Наблюдаем. Тощее ещё, едва начавшее обретать женскую фигуру, тело. Со спущенными на лодыжки форменными штанами и задранными на голову форменным кафтаном и рубахой. Лицо закрыто, остальное открыто, ремень у стенки.
— Не помешал?
Парни дружно мычат отрицательно. Типа:
— Да нет! Как же можно! Мы ж завсегда! Рады.
Из-под кома одежды на голове лежащей Ростиславы — глухое нытьё.
— Так и будешь лежать да срамом своим посвечивать? Ещё кого прохожих поджидаешь?
Нытьё усиливается. Ручки-ножки медленно подтягиваются к груди, девушка, продолжая подвывать, поворачивается на бок, лицом к стенке. Оставляя в круге света свои очень белые ягодицы. Прогресс налицо. Э-э-э… Мускулатура улучшилась.
— Докладывайте.
Парни у стенки переглядываются и начинают, близко к тексту, озвучивать свой монолог.
— Она спрашивает — где перья взять. Объясняю, вижу — не найдёт. Дай провожу. Пошли. А тута он. А она говорит: а давайте побалуемся. С обоими сразу. Тута, где тёмно. А то, грит, сил терпеть нет, так-де чешется. Пояс, стал быть, сняла, в сторону кинула. Порты, само собой… Легла и одежонку на голову. Лицо-де, чтобы не попортили. Ну, засосами там. Губы-де опухнут, Воевода увидит. Давай, грит, скоренько. Вот.