Но я хорошо понимаю Еву, потому что я бы тоже не хотел сесть в тюрьму. Но Еве надо лечиться. Наркотики плохо. Очень плохо.
Зрение ко мне возвращается, но я лежу без движения и вижу боковым зрением. Жан-Поль Котье сидит под столом и наблюдает за Ярославом. Ярослав лежит в той же позе и не двигается, потому что он мертв и теперь у него еще сломаны ребра, потому что Ева так проверяла, спит он или нет, а за его член держится рисованная синяя девочка-зомби, а зеленые щупальца из ее вагины тянуться к его лицу. А вокруг меня разрастается лужа крови.
Вокруг меня лужа из крови… пруд из крови… озерокрови… океан крови… Я лежу на полу и смотрю в бок. И я ничего не чувствую. И может меня узнают по одежде или обуви. Ведь то, что от меня осталось… я не знаю, как это назвать, потому что не вижу свой затылок и спину. А вот если бы у меня были в руках глаза, я бы посмотрел. Я бы обязательно посмотрел, потому что мне интересно. Ярослава тоже могут узнать, потому что здесь осталась его сумка, а там паспорт, а там еще что-то и книга Зюскинда. Если, конечно, Ева не додумается все это сжечь и выбросить пепел.
Я слышу, что Ева мечется рядом, не зная к чему приступить. На самом деле, она умная, хоть и наркоманка. Ева понимает, что соседи могут быстро догадаться, потому что скоро-скоро моя кровь просочиться сквозь пол и у соседей этажом ниже на потолке будет красоваться кровавое пятно, большое, очень большое кровавое пятнышко.
Ева сильная, потому что она берет меня за ноги и тащит в ванную. Она прикрыла меня одеялом, чтобы ее не сблевало, потому что когда она меня убила, я вдруг стал страшным и жутким, потому что на затылке у меня каша-малаша, в разные стороны торчат кусочки мяса и постоянно вытекает кровь. Очень тошнотворное зрелище, но менее тошнотворное, чем геркулесовая каша, поэтому Ева прикрыла меня одеялом. Она тащит меня и ругается, потому что я оказался неожиданно тяжелым. Самое смешное, что от меня остается аккуратная кровавая дорожка.
Пока Ева меня тащила я заметил, что Жань-Поль Котье выбежал из-под стола и принялся слизывать мою кровь с пола и довольно мурлыкать, потому что моя кровь для него оказалась вкусной и он плотоядный зверь, он не против мяса. Но мне не жалко для него крови, потому что он мой названный брат «геркулесо-ненавистник», мы с ним одна команда.
Ева кое-как засовывает меня в ванную и все-таки ее вырывает. Ее тошнит желчью прямо в мой унитаз, который я как-то раз пометил спермой, а потом раскрасил в синий и налепил наклейки с изображением «Губки Боба».
Она приводит себя в порядок. Ева умывается, наносит макияж, переодевается в чистые вещи. А я все это время лежу в ванной под одеялом и мне холодно, потому что одеяло меня совсем не греет, меня вообще ничего не греет. Я теряю сознание, но иногда прихожу в себя.
Но иногда снова теряю сознание.
Из меня сочится кровь. Сколько же крови из меня вытекает? А может мне только кажется, что она меня убила? Может быть я еще буду жить? И там вовсе не так много ножевых ранений? И там вовсе нет мяса и крови вообще?
Я все еще слышу.
Слышу, что дверь хлопнула.
8
Я лежу в ванне и не могу пошевелиться. Единственное что у меня осталось - это мои мысли, которые постепенно пришли в порядок. Мой брат близнец наблюдает за мной, потому что стоит рядом и тцокает:
- Ой-ой-ой-ой, - говорит он, вздыхая. - Ой-ой-ой-ой-ой.
Я вижу окрашенную в мою кровь ванну. Ванна до сих заполняется моей кровью, но мне так кажется, потому что так не может быть. Иначе бы я уже умер. Я очень боюсь смерти и вспоминаю Дориана Грея, нашего с Евой общего друга, который умер сам, без помощи, не так как я.
Я очень надеюсь, что Ева не забыла Жан-Поля Котье. Это правильно, потому что он бы проголодался, если бы остался с нами и мы, я и Ярослав, не смогли бы его прокормить, потому что мы уже мертвы. Наверное, она посадила кота в переносную клетку и ушла… Она, просто ушла… она закрыла дверь на все замки и ушла…она не попрощалась с нами. Очень обидно. Убила и не попрощалась.
Мои родители, наверняка подадут в розыск. И наверняка они придут домой к Еве. Потому что мама и папа знают про Еву. Они не знают, что она наркоманка, но Еву они хорошо знают и ценят, потому что Ева помогала мне.… Но дверь будет закрыта и они подумают, что меня здесь нет, а Ева куда-то уехала. И они уйдут.
И пройдет время, мы с Ярославом начнем гнить и разлагаться, тогда-то соседи почувствуют вонь и вызовут милицию, а Ева будет уже далеко-далеко на море, на островах, вместе со своим отцом и его шлюхой. Она будет греть свою лысину на пляже и ждать, когда у нее вырастут новые волосы. На ее ногах будет сидеть Жан-Поль Котье. Наглая кошачья задница, Ева почешет ему за ушком и он замурлыкает, а она не обращая внимания на кота, будет читать Зюскинда и слушать The Beatles «Yesterday» или шум волн... Может быть, она о нас вспомнит…
Вспомнит, потому что Пол Маккартни помнит про вчера.
Но я понимаю,… теперь я понимаю, что виновата во всем геркулесовая каша. Так случилось из-за нее. Если бы я только ее съел, то не мучился бы от голода и не пошел бы к Еве, не стоял бы в грязном подъезде и не нюхал бы запах мочи. Ева возможно бы не вкалывала Ярославу ничего в вену, а если бы он умер, то она сама бы додумалась до этого, и убежала бы из дома, и уехала бы к отцу и его шлюхе. Но я бы давился этой блевотной кашей… этой рвотной ненавистной геркулесовой кашей…
… наверное, это посттравматический шок. Но почему я до сих пор жив? … Вот так парадокс.