Пар поднимается наверх, прямо туда, где находится любимый мамин вьющийся цветок. Я жду, когда он завянет на моих глазах и станет зомби-цветком. Я жду, когда зеленые лепестки почернеют от трупного водного испарения. Но меня ужасает и другое - ведь пар – это лишь маленькая часть, которая осталась бултыхаться в чайнике, а значит, я приговариваю свою семью к зомбированию. Я же не хочу, замаскировать трупную кипяченую воду цветом и запахом черного чая.
Я выливаю кипяток в раковину, выливаю туда же заваренный чай. Набираю чайник заново и ставлю его кипятиться.
Спас семью. Я горжусь собой. Спас даже любимый мамин вьющийся цветок, она обязательно меня за это похвалит.
«Что же я делаю?» - спрашиваю сам себя. Вообще этот парадоксальный вопрос один из самых главных в моей жизни. И в чем заключается парадокс? Сам спрашиваю – сам не знаю ответа. Па-ра-до-кс-кс-кс. Мое любимое слово. Я услышал его в программе по телевизору. Диктор рассказывал про парадокс Ферми, но я не помню о чем там, зато, я знаю, что такое парадокс. И люблю использовать это слово часто. Если в толпе за продуктами очередь движется медленно, а мы с мамой стоим с коляской груженной едой, то я могу сказать, покачав головой: "Вот так парадокс". Надо тцокнуть. Иногда у меня не получается сказать так, как нужно, поэтому я повторяю: "Тц. Вот так парадокс!". Мама должна со мной согласиться. И она соглашается: "Что ж так медленно". Тогда я говорю ей: "В этом такой парадокс, кассир работает очень медленно, а очередь растет очень быстро, парадокс." "Парадокс", - отвечает мне мама и вздыхает, а потом гладит меня по голове. Я выше ее и маме надо встать на ципочки, чтобы дотянуться до моей головы. Она говорит, что я таким не был. А я не помню каким я был.
- Сынок, ты в порядке, бледный какой-то? - спрашивает отец.
В его голосе я слышу страх. Он боится за меня, потому что думает, что у меня новый приступ. Он уже съел мою порцию тошнотворной, но полезной каши, я расслабился, когда неприятный рвотный сгусток пропал из поля зрения.
А когда у меня случается приступ, то мама и папа очень пугаются. Потому что внутри меня живет «вторая голова». Она хочет вылезти наружу через плечо, потому что на самом деле – это мой брат, сиамский близнец, он не смог родится и поэтому живет во мне. Он ждет подходящего случая, чтобы вылезти наружу. Но я не позволю ему вылезти, потому что он наверняка любит геркулесовую кашу.
- Все хорошо!
- Хорошо, - нервно отвечает отец и смотрит на мать. – Не забудь после еды принять таблетки. А потом поможешь мне разобрать гараж?
- Лучше сходи в магазин, - замечает мама. Она до сих пор ест свою кашу и видно как ей это не нравится. Я вижу, как она не любит геркулесовую кашу.
Я жду, когда вскипит чайник. Сначала он натужно пыхтит, накаляется, влюбляется. Его температура поднимается – а значит, играют гормоны, а значит - он влюбляется. Скорее всего, в вид из окна, потому что чайник стоит на столе напротив окна. Он начинает стонать от любви. Его член набухает и совсем скоро он засвистит и начнет извергать вместо спермы пар, потому что он влюблен, и он кончает от любви. Я хочу посмотреть, в кого он так влюбился, я завидую чайнику, потому что я пока ни в кого не влюблен и не могу кончать без рук, потому что никого не люблю так сильно, чтобы быть как чайник.
Я смотрю в окно и вижу серую, залитую водой улицу. Чайник влюбился в воду. Все правильно, она же в нем закипает. Вокруг столько воды! Она лужами лежит на земле, она дождем падает с неба и само небо – тоже вода и наверняка, эта вода когда-то в своей прошлой жизни соприкасалась с трупом, с дерьмом да с чем она только не соприкасалась, поэтому я называю воду шлюхой. Она грязная потаскуха. Мне становится плохо, потому что я не хочу пить эту шлюху. Наверняка ее трогал больной СПИДом или в нее писал какой-нибудь бомж, того хуже! кто-нибудь мыл в ней руки, после того как поел геркулесовую кашу.
Мне становится страшно, потому что я не хочу пить эту воду. Я не хочу превращаться в зомби.
- Мне можно что-нибудь купить? – резко спрашиваю я и иду в коридор одевать кеды
- Ты не будешь чай? Хочешь я пойду с тобой? – спрашивает мама.
- Нет. Нет. Я куплю карамельку.
- Ты ничего не поел, - она настаивает.
- Не хочу. Я съем карамельку.
- Придешь, поешь? – уговаривает мама. – Я приготовлю блины.
Блины да, блины я люблю, на них никто не писал и их никто не трогал.
- Тогда я не буду покупать карамельку. Приду, поем, - обещаю я.
Я беру деньги у нее из кошелька, отвечаю согласием на заказанный список товаров и выбегаю на улицу.
Я забыл зонтик. По лицу стекает вода, больная СПИДом, испачканная в моче бомжа с микробами геркулесовой каши.