Мне говорят, что это лечится, только если я буду стараться и обещаю помогать докторам, потому что в глубине души я, кажется, хочу быть нормальным. Однако я не вижу в себе никаких дефектов, поэтому не знаю, хочу ли я быть нормальным или нет! Но мне очень хочется быть как все. Наверно во мне так заложены гены. Некоторые не могут сворачивать язык в трубочку. Я могу. Я могу свернуть язык в трубочку, положить его на правый и на левый бок. Ева говорит, что для женщины я находка, потому что такой язык – на вес золота.… С ним я хорошо делаю кунилингус. Но я не умею писать цифру «два», и я всегда заменял ее либо словом «два», либо уравнением «1+1».
Я выхожу из лифта. Он закрывает за мной двери, будто насмехаясь, и уползает куда-то вниз или вверх. Он продолжает свою жизнь без меня. Я нажимаю на кнопку звонка и жду, когда Ева впустит меня в квартиру. Я не люблю ждать. Я могу ждать только лифт. Но если я хочу писать, то не жду лифт, а бегу на свой этаж. Сейчас я вынужден ждать Еву, чтобы она открыла мне дверь и впустила в гости. Потому, что я прошу ее об этом при помощи дверного звонка. Мне не нравится этот звук, какой он издает, он бьет по ушам. Он похож на крики индейца вышедшего на тропу войны. И я боюсь, что индеец стоит сзади меня и целится в затылок дротиком с ядовитым наконечником. Я очень боюсь индейцев, потому что, кажется, что все индейцы меня не любят. Они хотят моей смерти. Я так думаю. Они любят геркулесовую кашу, и они считают ее полезной, несмотря на то, что она похожа на блевотину.
Дверь открывается.
- Привет, - Ева улыбается. – Та-дам! – восклицает она и срывает с головы полотенце, которое скрывало глянцевую лысину. – Нравится?
- Ты побрилась, - я замечаю это вслух и глажу ее голову. Мне нравится ощущение соприкосновения. А еще мне нравится, что теперь на ее голове могут вырасти новые волосы. А вдруг это будут не волосы, а скажем, например ячмень или пшено, или проса, или гречка, или рис, или кусты розы. На ее лысой голове может свиться гнездо, в котором кукушка отложит яйца и улетит, оставив своих детей на произвол судьбы. Однажды я спросил кукушку, сколько мне осталось жить. Она ничего не ответила. Я думал, что умру сразу, но не умер. С тех пор я больше не верю кукушкам, потому что они обманщицы.
На Еве надето зеленое сари. Оно облегает ее талию. Еще на Еве висит целая куча побрякушек и бус. Она похожа на индианку. Индианок я люблю больше чем индейцев, потому что индианки никогда не пытались меня убить. Они наоборот очень красивые. А вот индейцы… нет. Они поедают килограммы геркулесовой каши, чтобы потом наброситься на меня с топором и отрубить голову.
Я поглаживаю свою шею и вхожу в коридор.
Замечаю, что в углу стоят чьи-то кеды, Ева называет их "консервами", потому что их марка "Конверс", но они консервы, потому что Еве нравится менять названия так, как придет в голову. Например, когда она хочет выпить чаю, она говорит так: Чить Пай, что значит, возможно будет и черничный пай, мой любимый пирог. Или фиолетовый цвет для Евы обязательно "филолетовый", потому что там есть "фил" - это значит любовь, с греческого. Я тоже однажды попробовал и сказал вместо "простокваши" - "провокаша", потому что "простокваша" провоцирует, но Еве не понравилось, она сказала, что "простокваша" и так очень стебное слово. Тогда я сказал: "Простокакаша", тогда Ева меня ударила и сказала, что "простокваша" очень вкусная и не может быть какашкой.