А на Одеонсплатц тем временем убирали тела. Было убито трое полицейских и шестнадцать членов национал-социалистической партии. Большинство погибших нацистов были молодыми и представляли все слои общества — среди них были лавочники и инженеры, бывшие офицеры и банковские служащие, слесарь и студент. Это был хороший материал для мартиролога — мучеников из них в скором времени нацисты и сделали. Рем со своими боевиками из «Рейхскригфлагге» в здании командования военного округа сдался спустя два часа.
Итак, Пивной путч провалился, его лидеры оказались в бегах и уже никто больше не думал о национал-социалистах как о силе, способной влиять на будущее Германии.
Что же касается Германа Геринга, то ему будущее еще никогда не представлялось более мрачным.
На игле. Излечение
Томасу фон Кантцову было тринадцать лет, когда его мать с новым мужем вернулись после долгого изгнания в Швецию. Ему было очень одиноко, и он сильно страдал, находясь вдали от Карин, потому что его любовь к ней походила на одержимость, на манию, и теперь, когда она приехала обратно, его единственной мыслью было никогда больше не расставаться. При этом, по-видимому, Карин не приходило в голову (а Томас об этом, вне всякого сомнения, в то время не думал), что это причиняет большие страдания ее бывшему мужу Нильсу фон Кантцову и что даже если бы все у Герингов было хорошо, его бы не могло не обижать, что Томас стремится все свое время проводить с Карин и с человеком, который ее у него увел.
Но у Герингов дела шли из рук вон плохо, и ситуация постоянно становилась все хуже.
Вскоре после возвращения в Швецию здоровье Карин значительно ухудшилось, но она, в отличие от мужа, скрывала свое состояние. Она даже стала выглядеть еще прекраснее, чем прежде: болезнь и слабость придавали ее облику какое-то неземное очарование, которое трогало каждого, кто ее видел. Первые недели после своего приезда Карин появлялась на многих вечерах и обедах вместе с мужем, но скоро у нее стали проявляться признаки petit mal, легкой формы эпилептических припадков, проявлявшиеся во внезапных приступах слабости или потере сознания, когда она совершенно не контролировала, что с ней происходит. Доктора посоветовали ей проводить еще больше времени в постели.
Геринг сократил количество инъекций до двух в день: одну он делал после подъема и одну перед сном. Его нога сгибалась плохо, и это делало прогулки затруднительными, а боль в паху была весьма ощутимой, но, несмотря на это, в эти первые дни он подолгу ходил по Стокгольму в поисках работы. И просто удивительно, что фон Фоки и фон Розены, такие богатые и влиятельные семейства, не смогли помочь ему найти место. Его свояченица Фанни говорит по этому поводу следующее:
«Для Германа Геринга это было действительно плохое время. В Швеции скопилось в то время очень много безработных из прибалтийских стран и из России. На каждое освобождающееся или создающееся место было очень много желающих».
Геринги сняли небольшие комнаты в старой части города и расставили в них большую часть своей перевезенной из-под Мюнхена мебели. У них имелись в банке деньги от продажи особняка в Оберменцинге, и вместе с выплачиваемыми Карин бывшим мужем суммами и при значительной экономии на жизнь им хватало. Но для Геринга вынужденное безделье с каждым днем становилось все тягостнее, он сильно тосковал по Германии. Создавалось впечатление, что партия совсем о нем забыла, и всю информацию он вычитывал из газет, большая часть которых была настроена враждебно к нацистам.
Он опять принялся глушить себя морфием, скатился до четырех, пяти, а потом и шести инъекций в день. Боль в самом деле существовала, но скоро потребность в уколах возникала уже независимо от боли.
Пристрастие к морфию влечет за собой не самые приятные ощущения, даже когда наркотик начинает действовать. Он не вызывает ни чувства особой эйфории, ни неудержимого восторга, а потом наступает глубокая депрессия. Что же касается Германа Геринга, то существуют некоторые указания на то, что у него была на морфий аллергия, и он никогда не отдавал ему при лечении предпочтения, потому что от боли его избавляли только очень большие дозы. Меньшие дозы вызывали бессонницу, нервные срывы и неуправляемые приступы ярости, во время которых он кричал, неистовствовал и расшвыривал газеты по комнате. Карин его поведение все больше и больше ужасало, и мерой глубины его любви к ней может служить такой факт: после того как она укоризненно взглянула на него во время одной из его вспышек, он больше ни разу не пытался поднять на нее руку.