- Командир, пара-тройка ночей убьет нас - надо идти.
- Куда?
- Вперед - бесполезно, назад - тоже. Но это лучше, чем так.
- Идем назад, - сипло отдал приказ. Войско, пошатываясь, пошло. Размокшая обувь нестерпимо саднила ноги, тоскливая перспектива заунывной смерти желчью ела душу, и даже хотелось услышать германцев и схлестнуться, чтобы поставить точку. Славный был бы конец - напоследок в отчаянном броске развалить пару мерзких бородатых рож. Войско дотопало до засеки. Куда хватало взгляда, тропу перечеркивали стволы и там, вдалеке, раздражая, лишая надежды, стучали топоры. Без приказа передние принялись разгребать завал.
- Они нападут под утро, - неожиданно с уверенностью произнес Кобур. Он сам не понял, откуда, но точно знал. Готов был кровью расписаться, что завтра все будет кончено.
- Да, мы завязли - и уйти не дадут. Я сам бы не дал на их месте. Где-то там, - рука указала на стук, - горлышко кувшина запечатывают. Пока мы продеремся туда, сотня-две варваров врастет меж груды деревьев. Будут и лучники, - головы обреченно повисли. - Узость тропы не даст развернуться – мы погибнем.
Зачем слова, командир, все и так все знают. Все как вчера.
- Нет, - выкрикнул один ветеран. - Пока мы способны драться - нет. Варвары ведь тоже думают, как и ты. Если уж мы обречены, то терять нечего. Пока ты будешь раскидывать завал, две сотни самых выносливых пусть отдыхают. Ночью наудачу, которой почти нет, сотня справа и слева пойдут, огибая тропу, в тыл германцам. Ты же должен к утру с остальными как раз быть там. Да, это шанс из сотни, но кто-то предложит лучше? - ветеран осмотрелся вокруг. Огонек крохотной, с зерно, надежды мелькнул в глазах, вспыхнул и затлел. Ветеран усмехнулся - ему удалось обмануть всех. Да простят тебе боги эту ложь. Ты же лучше всех знаешь, что ничего не выйдет, и все же спасительной хитростью даешь умереть, борясь. И энергичнее задвигались солдаты, и Кобур расправил плечи, и сразу нашлось две сотни отчаянных, которым бездействие хуже смерти. И до скупой, жиденькой слезы захотелось ветерану, чтобы случилось чудо и хотя бы полсотни вырвалось варварам в спину и, озверевшие, вдребезги разнесли дикарей. Те, наверное, жуют лосятину, небрежно смеясь над попавшим в беду орлом.
Аларикс не спал - Верда требовательно заглянула в глаза.
- О чем думаешь?
- Ты же жрица, должна угадать.
- Тебя мне не видно, - призналась она. - Остальные открыты, а ты… Как всегда, о римлянах, - с обидой отвернулась, пряча набежавшую слезу.
- Ты права. Просто сегодня такой день.
- Какой? Расскажи, - встрепенулась Верда.
- Пойми, я воин. И мне иногда противно вести войну так, как ее нужно вести. Я ненавижу римлян, я готов их порвать, но в открытом бою. И в то же самое время я должен беречь своих людей, которые сгодятся позже. Сегодня я замуровал под тысячу на болоте, день, другой - их все равно что нет, они трупы. Мне стоило радоваться бы - но почему-то противно. Они ведь тоже воины.
- А что бы сотворили они, обнаружив племя? - заставила сдвинуть брови вождя.
- Молодец, ты умеешь вернуть сон. Римляне - лишь камешек на дороге, мешающий цели. А у меня - капля слабости.
- Не-е-е-т, мой вождь, - пропела Верда. - Просто ты - благородный воин с чистым сердцем, и даже ненависть не вытеснила честь из твоей души. А чтобы ты спал совсем уж спокойно, пообещай их убить на рассвете. И пусть твои дружинники не глумятся над ранеными, - попросила девушка.
- Я даже немного рискну людьми - они умрут быстро.
Из тебя никудышный политик, Аларикс, в Риме не сделать тебе карьеры. Привыкай воевать по-грязному - иначе будешь разбит. Благородство оставь детям, как добрую сказку. Война - это яд в колодца, блокада городов с умором жителя от голода, подкуп и предательство, если потребуется.
Сотни пошли в обход - змея медленно ползла к германцам. Меняя передних, Кобур к рассвету наткнулся на противника. Сонные лучники запоздало тюкнули стрелами.
- Солдаты! - не обращая внимания на реденький колючий дождь, обратился Кобур. - Повеселитесь в свой последний час во славу Рима, будь он проклят, - и первый ринулся на гору стволов. Солдаты бросились за ним. Пачками гибли дешевые сегодня легионеры - две стрелы за шлем. Равнодушный сенат за сотню переходов отсюда не видел мужества орлят. А где две сотни? Спросите у трясины. И свирепые германцы, признающие только силу, спустя сутки нахлынувшие на обморочных римлян, почти не сопротивлявшихся, старались с удара, без лишних мучений, успокоить. И не было особой радости после боя - смущенно помалкивали, не хвастаясь, как обычно. И даже безбожник-лучник, сам не понявший, зачем, лениво снес ворона стрелой, севшего на грудь солдата.