Консул Клавдий купался в лучах славы. Самые знатные куртизанки и матроны, склонив набок кокетливо головы, загадочно-игриво улыбались ему, и в их многообещающих взглядах сквозило любопытство: « Так ли он хорош и щедр на ложе страсти, как на войне?» Солнце вставало и садилось для Клавдия, обрюзгшие сенаторы, кивая, корили завистью в глазах: «Фортуна изменчива, консул» В меру вкусив от блюда тщеславия, он уже собрался отбыть в Испанию, где поджидала любимая и любящая семья, сборы по-военному отняли немного времени. Из окна Клавдий равнодушно смотрел на Рим, когда раб-нубиец, от усердия чуть не расколов лбом мрамор, возвестил о прибытии гостя. Сенатор Юлиан в небрежно распахнутой тоге ( От этой духоты можно сойти с ума!), шаркая сандалиями, важно выпятив пузо, прошествовал к консулу. Поприветствовав друг друга, они уселись в кресла. Глядя на заплывшее тело сенатора, хотелось пустить его в марш-бросок.
- Говорят, ты нас покидаешь, - издалека начал Юлиан.
- Врачи рекомендовали сменить климат. Испания благотворно действует на нервы.
- Что-то не похож ты на больного, - глядя на поджарое тело консула, позавидовал Юлиан. Он был на добрых пятнадцать лет младше, но рядом с Клавдием казался ровесником.
- Война, знаешь ли, вредна для здоровья. Это не в Риме ходить по термам и боям гладиаторов, - нехотя уколол Клавдий.
Сенатор оценил, потом разочарованно закачал головой:
- Прибыл гонец - он еле жив. Несся во всю прыть - варвары-то недобиты. Пол, - значимо поднял толстый палец, - пол легиона, оставленного тобой, истреблены, зарезаны - вообщем, назови как хочешь.
- Пол легиона?! - Клавдий вздрогнул. - Надо немедленно послать помощь. Если Риму что и угрожает, то именно оттуда.
- Ну, я считаю, что ты преувеличиваешь, - пухлые губы Юлиана скривились. - Я пришел к тебе просто как к другу.
- Чтобы ужалить, - резко бросил консул. Ему стало даже легче дышать, когда пошел открытый, без всяких двуличных подстилок, разговор. - Чтобы уколоть, очернить мое имя, - Клавдий встал. - Тебе ведь совершенно все равно, что на границе брошено три тысячи ребят, и ты, толстая свинья, - багровый Клавдий навис над Юлианом, - ты будешь мне говорить, что я преувеличиваю?!
Бледный сенатор вжался в кресло - Клавдий выпрямился:
- Вон! Дела империи больше меня не касаются - я сложил полномочия. Но если в твоей душонке осталась хоть капля благородства, ты разъяснишь сенату всю серьезность обстановки. Промедление преступно - надо вытаскивать солдат. Мне же надоело спасать Рим - пошли вы все.
Юлиан с трудом скрипнул креслом и, тревожно озираясь, с перекошенным от злобы лицом потрусил к выходу. « Ты и правда сошел с ума на своей войне, консул - бывший консул. Ну погоди, у сената длинные руки. И знаешь, в Испании полно кривых рож, за пригорошню серебра согласных зарезать собственную мать. И клянусь Марсом, я позабочусь, чтобы эти рожи стянулись к твоему особняку. Не следовало, Клавдий, хулить Рим » Минуя двери, он попытался пнуть нубийца - тот оказался проворней и легко отскочил от слоновьей ноги сенатора. Юлиан с размаха влепил в стену - палец хрустнул, сенатор взвыл. Двери распахнулись - вышел Клавдий.
- Ты ушибся? - он расплылся в улыбке. - Ай-яй-яй, с твоим весом надо себя беречь - Рим не переживет потери такого патриота.
Консул хлопнул в ладоши:
- Носилки гостю. Доставить, куда скажет.
Четыре огромных чернокожих атлета, обливаясь потом, поволокли на плечах сенатора, проклиная его аппетит. Клавдию стало плохо, слева в боку закололо. Он упал в кресло: « Как же ты мог проморгать за безобидной с виду стычкой начало бунта? Ты, Клавдий, ты виноват в гибели гарнизона, и нет тебе прощения. В погоне за славой поспешил в Рим, недооценив германцев. И чем после этого ты лучше Юлиана? Ни-чем... Нет, я действительно думал, даже знал наверняка, что варвары уничтожены»
- И кто, - заревел на весь дом, пугая рабов, - кто, скажите мне, мог предположить....
Рабы гурьбой юркнули под лестницу. Боль отпустила, Клавдию стало легче. « Я выиграл войну, и если бы там остался, то лег со своими солдатами. А посему - катись все в пропасть» Вечером Клавдий напился, как не напивался никогда. И верный нубиец не смыкал глаз у постели консула - тот, плача, рвался в битву и звал какого-то Ксандра. И только юная глазастая эфиопка, прогнав взмахом руки раба, гладя седую голову хозяина, шепотом успокоила - он ребенком уснул на ее животе.