Слово «измена» было в то время часто на устах у людей. Поэтому никто не удивился, когда пленный поляк показал на допросе, будто боярин Михайла Салтыков умышляет противу царя Василия и мятежники хотят изловить архиереев, что супротивничают «Димитрию».
21
«Как не признать истины в показаниях пленного поляка?» — думал Гермоген. «От беззаконных исходит беззаконие», — говорит древняя притча. Русские архиереи, стоящие за правду и отечество, более других ненавистны мятежникам. Ляхи открыто грозят: «Трепещите ночью и днём!» И никто из них уж не уверен в жизни своей. Кто не восплачется над их горестной долей? Многие ныне пострадали. Суздальский епископ Галактион изгнан тушинцами и в изгнании умер. Не стало в живых и псковского епископа Геннадия. Милосердный и жалостливый печальник умер от горести, видя кругом себя многие бедствия.
И когда стало известно, что воины Лисовского схватили коломенского архиерея Иоасафа, а тушинцы пленили и увезли в свой лагерь тверского архиерея Феоктиста и, слышно, крепко пытают его, Гермоген, в заботе, как отбить у злодеев дорогих пленников, надумал пойти к царю. Какое у него, патриарха, было оружие противу злодеев? Грамоты. Он и посылал эти грамоты во все концы земли крестьянам, всем служилым людям и ратникам, дабы прекратилась брань междоусобная и не было бы погибели крестьянам, да отторглися бы люди всех сословий от Вора и молитвами Пречистой Богородицы, Заступницы нашей, и святых великих чудотворцев вооружились противу врагов своих.
Однако ныне и лица священного сана облачаются в оружие, дабы мстить злодеям за кровь христианскую. Да по силам ли им подвиг ратный без помощи ратных людей?
Василий принял патриарха в Комнате. Оставив царское место, подсел к нему поближе за столик. Тёмный кафтан подчёркивал седину висков и живой блеск внимательных серых глаз. Гермоген был в патриаршем кукуле из кручёного белого шелка. В верхней части мантии выткан образ Казанской Богоматери, которую Гермоген особенно чтил.
— Сказывай, богомолец наш, как тебя Бог милует?
— Молитвами святой Заступницы нашей ныне жив, да беды отовсюду теснят. В Твери твой государев богомолец, а наш сын и богомолец Феоктист, архиепископ Тверской и Кашинский, положив упование на Бога и Пречистую Богородицу и всех святых, призвал к себе весь Священный собор и приказных государевых людей и своего архиерейского двора людей и всех православных христиан града Твери, и, укрепяся единомышленно, стали поборатися за православную веру и за государево крестное целование. И тех врагов и грабителей под градом Тверью побили и, поймав злых разбойников и еретиков, к Москве прислали для суда. А ныне тушинские злодеи твоего государева богомольца Феоктиста схватили. Вели, государь, своим ратникам освободить его. Тверским христианам сей подвиг не по силам.
— Ныне гонец прибыл. Восплачемся, богомолец наш Гермоген: убили Феоктиста злодеи... Царство ему небесное... Да восславится в веках подвиг его святой!
Василий перекрестился, добавил:
— Не предавайся скорби, отец наш! Московское войско отбило, однако, коломенского Иоасафа. Скоро будет в Москве.
Гермоген поднялся и сотворил молитву перед образом Богородицы в центре киота. Снова сел возле царя:
— Государь, святые приходы ищут твоей защиты. Я разумею не ратных людей. Им всюду не доспеть. Монастыри и церкви нуждаются в оружии. Люди священного сана станут ополчаться противу злого ворога.
— Статочное ли то дело, Гермоген? — удивился Василий. — Сигизмунд и без того корит нас. Вы-де вооружаете противу нас своих попов. Сами-де затеваете войну, а просите мира.
— Или ты веришь, государь, что ляхи дадут нам мир? Мира ли ради Сапега да Лисовский рвутся к Москве?
— То они чинят помимо воли короля.
— Нет, государь! Нет... Поверив договору и клятве, ты дал свободу Марине Мнишковне и прочим ляхам. Или не ведал, что они опутали нашу державу сетью вражеской? Они оставили свои глаза и свои уши. Сапега и Лисовский получают верные ведомости. Меж Москвой и Тушином действуют перелёты.
— Знаю. Велико долготерпение Господа. И не взывает ли к нам Господь: заключите мир, дабы кровь христианская перестала литься!
— В Сигизмунде сидит сатана, жаждущий крови, а не мира, — стоял на своём Гермоген. — На что надеешься, государь?