Обратить ли к покаянию и спасению душу человека, отрёкшегося от своей веры?! Когда при святом Иосифе Волочком еретики стали ругаться над святыми церквами, державный государь Иван Васильевич повелел быть собору, и на том соборе было постановлено утвердить православную христианскую веру. И власти предержащие посекли и посрамили богоборцев-еретиков.
И, словно поняв мысли Гермогена, Иоасаф сказал:
— Что станем делать, старейший? У царя ныне нет прежней силы и власти... И под Кашином еретики новые объявились. Церкви разоряют, монахов бесчестят...
24
Когда Салтыкову велели идти к патриарху, он мигом смекнул, что его ожидает. Видно, донёс тот монашек, что хвалил-де боярин римскую веру и поносил свою. И католический крест-де не позволил снять. Салтыков не сомневался, что дни царя Василия сочтены, что Москву возьмут поляки. И надо ли ему прежде времени горячиться? Свояк и то сказал ему: «Не рано ли пташечка запела?»
Мало кто знал, что добродушнейший, услужливый Михайла Глебович был человеком с двойной душой. Испокон веков Салтыковы умели служить. Их род процветал и при Грозном-царе, и при сыне его Феодоре. Сам Михайла Глебович был в особой милости у Бориса Годунова. Оттого и доверено было ему такое важное дело, как сопровождение принца Иоанна, жениха царской дочери Ксении, из приграничного города в Москву — для бережения великого. Как свидетельствовали многие иностранцы, принц был отравлен. Но кто знает, что думал об этом царь Борис! Как давно и верно замечено, меньше всего знают люди о том, что у них под руками. И надо ли удивляться, что умевший услужить Салтыков пребывал в почёте?
Обо всём этом думал Гермоген и, будучи человеком прямодушным, решил поговорить с боярином без всяких околичностей. Когда архиепископ надумал оставить патриарха одного для приватной беседы, Гермоген удержал его:
— Ныне правдивое слово дороже золота. Худо для державного смотрительства, ежели зрадник в почёте пребывает...
— Бог тебе в помощь, светлейший! А я тебя не оставлю. Многим ведомо, сколь зол боярин Михайла Салтыков. Он, чего доброго, и с ножом кинется...
Патриарх и архиерей тихо переговаривались между собой, когда вошёл Салтыков.
— Явился по твоему зову, святейший! — живо и как-то задиристо произнёс вошедший боярин и отвесил поясной поклон Гермогену. Но тут его взгляд упёрся в Иоасафа, и будто что-то толкнуло его. Большие светлые глаза сразу остекленели. В архиепископе Салтыков узнал того «монашка».
Внимательно наблюдавший за ним Гермоген спросил:
— Какие вести привёз боярин из Рогожской слободы? Сказывай! До нас дошли вести о злых делах мятежников, о поругании святых церквей... Что молчишь, боярин, или душа твоя о том не болит?
— Пошто немилостиво чинишь мне допрос, святейший? — Тут Салтыков метнул недобрый взгляд в сторону Иоасафа и продолжал: — Попущением Божьим люди кладут на меня охулку. О таких людях сказал Давид: «Пусть онемеют льстивые уста, в гордыне изрекающие ложь о праведнике».
— И сам ты, боярин, не в гордыне ли нарекаешь себя праведником? — не сдержал улыбки Иоасаф. — Ох, ох, грехи наши тяжкие... И дозволь мне сказать тебе, Михайла Глебович, горько мне было слышать, как ты хвалил чужую веру и ни во что не ставил свою.
— То тебе помстилось, владыка. От скорби и тесноты помстилось, — злобно произнёс Салтыков.
— И как ты с изменником Федькой Андроновым в слободе проведывался, мне, грешному, видно, тоже помстилось, — вздохнул архиепископ.
Салтыков побагровел, вскочил с кресла и, приблизившись к Гермогену, клятвенно произнёс:
— Пусть тот, кто говорит, что я проведываюсь с мятежниками, положит на уста руку! А ещё больше заставит таких замолчать истина!
Патриарх и архиерей смотрели на него, с трудом скрывая изумление. Сколько искренности было в словах и в позе Салтыкова! Почувствовав, что слова его произвели впечатление, Салтыков добавил:
— Я с мятежниками не сносился и Вору не присягал!
И в подтверждение истинности своих слов боярин перекрестился на образа. Особенно был озадачен Иоасаф, видевший всё своими глазами и слышавший своими ушами. Отпираться столь наглодушно да ещё креститься на иконы!
— Поверим тебе, боярин, ты не изменник. А Федька Андронов — тоже не изменник? — спросил Гермоген.