— Москву надобно разрушить! Или не хотите спастись сами? Москвитян пожаром не уймёшь. Видали они и не такие пожары. После убийства царевича Димитрия Москва выгорела целиком. Тогда её сожгли по воле царя Бориса. Но и года не прошло со времени того пожара, а Москва как и не горела... Нет, Москву пожаром не доймёшь! — решительно повторил ожесточившийся предатель. — Москвитян надобно выбить из города, а церкви и храмы да дворцы царские сровнять с землёй!
Гонсевский охотно принял совет, и на следующее утро две тысячи немцев с конным отрядом вышли из Кремля к Москве-реке, зажгли церкви и монастыри и, не давая людям спасти свои дома, погнали их из улицы в улицу за пределы города. Они, бедные, ещё сопротивлялись. Но тут ударил на город подоспевший на помощь из Можайска королевский полковник Струе. Жители кинулись бежать, и пешие, и на лошадях. И едва успевшие отдохнуть за ночь люди гибли в огне и под лошадиными копытами. Никто уже не думал о спасении дома или богатства, но только о спасении собственной жизни и своих родных. По всем дорогам к Владимиру, Туле, Коломне тянулись погорельцы. Был март, дороги развезло, но снег стоял ещё высокий. Многие замерзали на сильном холодном ветру, не успев добраться до жилища. Но и оставшиеся в живых думали, что погибло всё, погибла Россия.
Но у народа-богоносца всегда и во все времена находился спасительный выход, находились и спасители. Между Сретенкою и Мясницкою, на диво многим, в том числе и самим полякам, твёрдо стоял князь Дмитрий Пожарский. Он бился с ляхами, и бился успешно, не давая им выжигать Москву за городской каменной стеною. Ему перевязывали раны, и он снова руководил боем. С тяжёлым ранением его отвезли в Лавру. Верные сподвижники бодрствовали над ним и спасли жизнь тому, кто в недалёком будущем спасёт Россию.
Но какой урок россиянам: не отчаиваться, биться до конца за свой дом и своё отечество!
Между тем ляхи вернулись в Китай-город и Кремль, откуда любовались морем пламени, поглощавшим город. Они чувствовали себя в безопасности, они ликовали. Москва горела двое суток. Ляхи поддерживали пламя, не давая ему загаснуть, пока от Москвы не осталась одна лишь громада золы. О последствиях они не думали, грабили царскую казну, расхищали то, что от века почиталось неприкосновенным: короны царские, жезлы, скипетр, дорогие сосуды, богатые одежды. Часть отсылали Сигизмунду, часть употребляли на жалованье войску. Из уцелевших жилищ знатных людей похищали дорогие иконы, сдирали с них золото, серебро, жемчуг, камни драгоценные. В подвалах находили спрятанную дорогую утварь и богатые одежды и ткани, бочки с венгерским вином и мальвазией, бражничали, ссорились из-за добычи и, случалось, убивали друг друга.
А в Москве предатели-вельможи вместе с ляхами свергли патриарха Гермогена и свели его на Кирилловское подворье, а на его место поставили Игнатия, который был патриархом при Гришке Отрепьеве, а при царе Василии сведён с патриаршего престола. Жил он в привилегированном Чудовом монастыре по удивительному милосердию царя Василия (Григорий-то Отрепьев обесчестил патриарха Иова, сорвав с него святительские одежды и сослав в отдалённый монастырь на простой телеге). И вот снова пришло время патриарха-еретика. Игнатия с почётом отвели в патриаршие палаты.
Тем самым бояре-изменники отвергли церковь истинную и открыли в Россию доступ еретикам.
4
Подворье Кирилло-Белозерского монастыря располагалось влево от Спасских ворот. Построено оно было для монастырских властей, кои приезжали к государю со святой кирилловской водою да с дарами — монастырскими изделиями. Местоположение монастыря было удобно и для приёма иноземных православных властей. Здесь останавливался иерусалимский патриарх Иеремия при поставлении патриарха Иова.
Гермогена же поместили на Кирилловском подворье отнюдь не почёта ради, а по той простой причине, что находилось оно далеко от Кремля.
Привезли его туда бояре, ругая «поносными словами», что он-де «не потребен быша», что по его вине льётся христианская кровь. К нему была приставлена охрана из пятидесяти стрельцов во главе с полковым офицером Мархоцким, и той охране было наказано не пускать к патриарху ни мирских, ни священных лиц.
Наутро в его тесную и тёмную келью пришли бояре Мстиславский и Борис Лыков да думный дьяк Янов. Гермоген в эту минуту молился. Сгорбленная спина патриарха, его коленопреклонённый вид и слова молитвы заставили их остановиться у двери кельи в почтительном молчании.