— Ну, теперь-то душенька Бориса будет довольна.
23
Душа Бориса хотя и была довольна, но он ещё долго заставлял уговаривать себя принять решение собора. Ему было известно желание бояр, чтобы он согласился с грамотой, ограничивающей его власть, и на том целовал крест. Он же хотел, чтобы власть его не была ограничена боярами, и выжидал в уверенности, что народ заставит бояр отказаться от своих притязаний. Наиболее дальновидные из бояр поняли его игру. Понимало его уловки и духовенство. Первым свой голос подал Гермоген.
Случилось так, что к патриарху пришёл князь Василий Шуйский, когда в патриаршей комнате был и Гермоген. Князь пристально посмотрел на него и обратился к Иову, низко поклонившись:
— Святой отец, Патриарх всея Руси, послушай, о чём глаголют бояре и честные дворяне, устыди Бориса Годунова, не уговаривай его боле, дабы изволил принять корону. Сие смеха достойно. В народе говорят, что ты норовишь Борису Годунову и сие во вред и самому Борису, и державе.
Гермоген смотрел на Шуйского с некоторым удивлением. Он слышал о князе другое: мягок, хитроумен, уклончив. И вдруг эта резкая речь и правда в каждом слове.
— Дозволь, святой отец, и мне слово сказать в поддержку князя. Скоро два месяца, как у нас нет царя. Не было бы беспорядков. И слышно, смелеет крымский хан, начинает делать вылазки. Отказник Годунов токмо бесчестит русскую корону. Дело ли мы, затеяли?
Шуйский вдруг поклонился Гермогену, прибавив:
— Прими поклон мой, казанский митрополит, за правду слов твоих.
И, снова обратившись к Иову, добавил:
— По мысли бояр и дворян многих, надо бы внове собрать собор и выбрать другого царя.
Лицо патриарха выразило испуг и растерянность. Он молчал, что-то обдумывая, и наконец произнёс:
— Худо, ежели беспорядки учнутся среди бояр. Доведи, князь Василий, всем боярам о моём решении начать крестный ход в Новодевичий монастырь во вторник, 21 февраля. И ежели Борис Фёдорович и на сей раз откажется от царства, то отлучу его от церкви, а сам сложу с себя панагию, сниму святительские одежды, оденусь в простую монашескую рясу. И не будет службы по всем церквам.
О, как пророчат порою иные наши слова!.. Угрозе патриарха Иова суждено будет исполниться. Только не сам он сложит с себя панагию, а сорвут её вместе со святительскими одеждами, и случится сие не в столь отдалённом времени.
Шуйский и Гермоген тревожно молчали, словно их коснулось трагическое дыхание грядущих лет.
Иов сделал всё, как обещал. Но и тут, как обычно, перестарался от усердия. Когда двинулся крестный ход, из Успенского собора вынесли икону Владимирской Богоматери и множество других образов и крестов из церквей. Люди с изумлением шептали:
— Чудотворную икону Богородицы воздвигнули...
— Слыхали ай нет, Божий человек надысь сказывал: «Аще будут сдвигнуты святые иконы, будет сдвигнута и держава. Наказаны будем за грехи наши...»
Гермоген знал о решении Иова воздвигнуть образ Владимирской Богоматери и пытался вместе с Крутицким архиепископом, с которым находился в одномыслии, отговорить Иова от его затеи. Но Иов опечалился и даже рассердился на непрошеных советчиков. Гермогену стало жаль его. Видно было, как устал Иов от тяжёлых патриарших обязанностей при лицедее Годунове. От Богоматери Владимирской он ожидал скорой помощи в своём многотрудном деле. Да ведь от века не бывало такого на Руси, чтобы воздвигались чудотворные иконы.
Скорбя об этом, Гермоген сослался на нездоровье и не стал принимать участия в крестном ходе. Не чаял, когда кончится эта маета царского венчания Годунова. Но, когда Годунов совершил, наконец, торжественный въезд в Москву по случаю своего обещания облечься в порфиру царскую, Гермогену пришлось после молебна в Успенском соборе вместе с духовными особами принести поздравление Борису Фёдоровичу с патриаршим благословением его на все великие государства Российской державы.
Оставалась ещё присяга новому царю с покрестной записью. Ознакомившись со словами присяги, Гермоген впал в уныние, чего не позволял себе никогда, почитая уныние великим грехом. Каждое слово в этой присяге жалило недоверием и обидой.