— Враг и за горами грозен.
На полном добродушном лице Мстиславского изобразилось недоумение. Он произнёс с некоторой ленцой в голосе:
— Ужели у самозванца столь велики силы, чтобы посчитать его за грозного врага?
Иов возразил:
— Нам ведомо, что иезуиты за него. Они просят для самозванца помощи у папы римского. А у нас казаки придут к нему с войском да лихие люди на окраинах...
И сразу протестующе заёрзал на лавке Салтыков и зло уставился в лицо патриарха:
— Ты пошто, Иов, за первого воеводу речь держишь? Ты правь свои церковные дела, а нам, боярам, с государем совет держать, как устроить тишину в государстве...
Гермоген ожидал, что Борис осадит Салтыкова, но он молчал, о чём-то думая. Начал-то он гневно, но, видимо, сам испугался своего гнева. Боится разрыва с боярами. И тем выдаёт свой страх перед самозванцем. О Господи! Только бы недруги не догадались об этом!
Тут вышел вперёд думный дьяк Михайла Татищев и начал спрашивать бояр, кто из них передавал дяде самозванца Смирному-Отрепьеву грамоту к польским панам. Спрашивал он, по обыкновению, резко, и голос его звучал, как труба.
— Ты пошто кричишь али что содеялось? — наигранно удивлённым тоном язвительно спросил князь Рубец-Мосальский.
— А то и содеялось, что грамота пропала. Смирный привёз обманную грамоту, в коей ни слова не было о самозванце.
— Да что ж там было? — продолжал насмешничать Рубец.
— Да жалобы на судей королевских... На грабежи пограничные...
Послышался чей-то смех. Лицо Бориса исказилось от бессильного гнева. Как он выдавал свою слабость!
— Кому-то смех... А вы подумали, как дале устраивать дела державные? — продолжал Татищев. — А ведомо ли вам, что бояре-коварники отправили тайно к польскому королю Ляпунова да с просьбой нижайшей помочь самозванцу?
В палате наступила зловещая тишина, потом послышались протестующие возгласы. Татищев подождал, пока голоса стихнут, сказал:
— Ныне думаем послать свою грамоту к королю, дабы довести до него правду истинную о самозванце...
И Татищев начал читать текст грамоты:
— «В нашем государстве объявился вор-расстрига, а прежде он был дьяконом в Чудовом монастыре и у тамошнего архимандрита в келейниках. Из Чудова был взял к патриарху для письма, а когда он был в миру, то отца своего не слушался, впал в ересь, крал, играл в кости, пил, несколько раз убегал от отца и наконец постригся в монахи, не отставши от своего воровства, от чернокнижества и вызывания духов нечистых. Когда это воровство в нём было найдено, то патриарх с освящённым собором осудили его на вечное заточение в Кирилло-Белозерский монастырь... И мы дивимся, каким обычаем такого вора в вашем государстве приняли и поверили ему, не пославши к нам за верными вестями. Хотя бы тот вор и подлинно был князь Димитрий Углицкий, из мёртвых воскресший, то он не от законной, от седьмой жены».
Бояре выслушали дьяка Татищева с важным видом. Послышались степенные замечания:
— То доподлинно так...
— Надобно объявить королю особо, дабы поляки не благоприятствовали вору-расстриге...
— А ежели кто окажет ему подмогу, того наказать...
Гермоген мрачно молчал. «Посольство» Ляпунова, пропавшая грамота, сомнительный выбор людей, коим доверялись государственные дела, — не сулило ли всё это новые бедствия? Вот и ныне сочинили грамоту к королю. Посмеются этой грамоте поляки, порадуются нашей смуте. А король даст лукавый ответ, что польское правительство не станет-де помогать «Димитрию»...
Гермоген понимал, что здесь нужны иные решительные дела. Он корил себя за то, что, выехав в Москву, не обдумал главного: как воспрепятствовать смуте, дать острастку крамольникам? С Польшей ли ныне сноситься или лучше с её недругом — Швецией. Польским панам, как и русским крамольникам, нужна острастка, чтобы они почувствовали силу, а не слабость державной России.
Перед отъездом Гермоген был принят патриархом в его Комнате.
— Отче наш, патриарх Иов, — склонился в низком поклоне Гермоген. — Дозволь выразить тебе моё сокровенное слово. В грамотах — наша слабость, а не сила. Посмеются поляки этой грамоте...
Иов молчал, хотя лицо его выражало согласие со словами Гермогена. Видно было, что ему трудно сказать правду, но он её сказал:
— Сия грамота была составлена по изволению государя...
Гермоген опустил голову. Борис уцеплялся за соломинку. Но патриарх и мудрее и решительнее его. Ужели и теперь он станет потакать царю? Иов, казалось, прочитал мысли митрополита:
— А мы всем священством станем думать, как избыть беду...