- Сынки! - сказал Папа, задрав жёлтый прокуренный палец вверх, - это вам не пионерлагерь, здесь только труд вас исправит. Отныне ваша мамка, это бригадир отряда, ваш папка - помощник по режиму, а ваш бог это я! Его тараканьи усы зашевелились.
- И ещё, быть может, здесь есть те, кто хочет убежать. На территории стоят четыре вышки и с них-таки стреляют. Сё!
Вырожденцы и кретины, олигофрены и идиоты, с которыми привезли Иннокентия, смотрели на кума, забыв закрыть рты, а один обмочился.
Потом им дали постельное бельё из мешковины, и развели по отрядам, до отказа набитыми такими вот «неандерталами», для которых мама - бугор отряда.
Стояла весна, и для Иннокентия она стала чёрной во всех смыслах этого слова. Про него уже знали здесь.
Его сразу же начали «ломать». Принуждали что-то делать за других, заставляли мыть полы и так далее. За отказ избивали шваброй и черенками от лопаты. Иннокентий совершал правонарушения, чтобы хоть как-то отдохнуть в карцере. Холод и скудная пища были для него лучше, чем побои. За три месяца он совершил девять попыток суицида, три раза вскрыл вены, выпил раствор хлорной извести, дважды вешался на полотенце и один раз проглотил набор игл, которые, однако, не дойдя до желудка, застряли у него в горле. Горло разрезали, иглы достали, а на личном деле Андубина легла ещё одна синяя полоса - «Суицид», вдобавок к красной - «склонен к побегам».
Когда Иннокентия переводили из карцера ПКТ в барак в белой рубахе, которая была от крови красной, он почти дошёл. До перевода во взрослый лагерь ему ещё оставался год, но Кеша понял, что не выживет и написал заявление, в котором говорил, что располагает дополнительными сведениями по делу Умара Гумхурова.
Когда его вызвали на допрос, он сказал:
- Не для протокола: Умар спрятал золото, и я знаю, где оно закопано.
У кума и следователя алчно заблестели глаза, и они, посовещавшись в закрытом кабинете, решили везти Иннокентия в Тархастан.
В Кардау Кешу привёз сам Папа Конь, не в столыпине, а в простом пассажирском вагоне, правда пристёгнутым за руку к ножке откидного вагонного стола, потому что операция была не санкционирована, а заявление Иннокентия сгорело в мусорном ведре, когда Папа узнал о золоте. Из воронка Шакала высадили и закрыли до утра в СИзо. Там в одиночной камере Иннокентий «словился» с давним знакомым Мишей, с которым ушёл вторично в побег. Миша сидел в соседней камере внизу. По трубе застучали, предлагая «включить телефон». Иннокентий откачал воду с унитаза, вбетонированного в пол и крикнул слабым голосом ( ещё болело горло).
- Я Кеха Шакал, кто там?
- Я Миша, вместе в школе учились, - раздался глухой голос.
- Здорова Миша, ты как там?
- Нормально, раскручиваюсь, узнал, что ты здесь, как сам?
- Я только из Перийска с 56 колонии там красные, беспредел рулит, а как у тебя?
- Да я тут тоже не по зелени. С трюма вчера. Тут хата у тебя почти лунявая. Может, переведут тебя в общий корпус, там трассы есть, я бы тебя подогрел, Кеша не обессудь за прошлое.
- Меня не переведут, я тут в раскрутке, за прошлое не волнуйся, проехали.
- Кстати, нашего дирика бывшего закрыли, попалили, сгорел казёл обоссаный.
- Я в курсе, бабушка писала.
- Ну, давай, братан, до связи, у меня через неделю суд, мож и словимся.
Иннокентий отошёл от унитаза и прилёг на нары. На него нахлынули воспоминания.
Наутро его повезли на следственный эксперимент, к реке, на ту пристань, откуда он скрылся от преследования в ночь расстрела Умаровской бригады.
Двенадцать часов Кеша ходил по берегу, копал жёлтый песок, водил за нос следователей, пока не стемнело. Его увезли в Сизо.
Наутро история повторилась. Через день Папа конь поняв, что Кеша дурит его и никакого золота нет, закипая от злобы, закрыл его на сутки в тесный бокс, и оставил без завтрака обеда и ужина.
Вскоре билеты были уже куплены, и Кеша осознал, что его везут обратно. Он твёрдо решил уйти в побег, а если не получится, то броситься под поезд.
Непонятно, каким образом ему удалось сбежать в этот раз, но видимо какие-то силы вмешались в это. Ночью Иннокентий достал из кобуры Папы Коня, упившегося дармовым Кардауским коньяком ключ от наручников и, отстегнувшись, вышел из купе. Зайдя в туалет, он выпрыгнул в окно на ходу с поезда, и ночь, ставшая его матерью и отцом, скрыла его в очередной раз.
Дальше он, не умея уже отказаться от этой жизни, снова был осуждён по девяти эпизодам дела о вооружённом грабеже. Следствие открыло новые факты, и вот тут-то, обнаружив все его «заслуги » перед отечеством, впаяло ему на полную катушку двадцать пять «северов» без права апелляции.