– Я чуть не прослезилась! – ехидничала потом Энка.
А Ильза философствовала:
– Отчего так получается? Один орк сам по себе не такой уж плохой парень. А все в куче – сущие чудовища!
– Психология толпы существенно отличается от психологии индивидуумов, ее составляющих! – выдач на-гора Хельги.
Ильза сделала вид, будто что-то поняла.
Холодно, бесприютно и страшно в Аттаханской степи зимой.
Голодным волком воет ветер. А может, и не ветер, а в самом деле волк рыщет меж холмов и курганов в поисках добычи. Мертвая трава путается, цепляет за ноги, оставляя на штанинах гроздья гадких двухвостых колючек, их потом долго приходится счищать и выщипывать. Небо бесцветное, тусклое – и не солнце, и не тучи, хмарь какая-то.
Скучная, пустая дорога тянется с юга на север, то приближаясь к самому подножию гор, то серой змеей уползая далеко в степь. Снега нет, сухая земля, растрескавшаяся от мороза, и впрямь напоминает чешуйчатую змеиную кожу, старую, облезлую. Северный ветер гонит по ней клубы пыли, и она больно колет лицо, слепит глаза, хрустит на зубах кварцевыми песчинками…
Кварц – непростой камень. Из его белых, прозрачных кристаллов делают магические шары и всевидящие очи. Из белого прозрачного кварца состоит таинственный кристалл Акнагаррона, тот самый, что хранит прошлое. «А вдруг, – думалось Ильзе, – и эти песчинки тоже умеют хранить былое, пусть малую его частицу, а все-таки чью-то судьбу?»…
Дорога не всегда оставались пустой. Живых на ней пока не встретилось, а мертвые были. И голые, обглоданные волками, отбеленные ветрами скелеты, и черепа на кольях – приметы последней большой войны, здесь никто не удосужился их убрать, – и совсем свежие трупы степняков с широко перерезанными глотками.
– Так ведь теперь мир! – удивилась Ильза первой страшной находке.
– В степи не бывает мира, – откликнулся Хельги.
И ночевали они по-военному, под защитой кругов, с часовыми и без костров, тесно прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть. Холодно ночью в степи без костра!
А все-таки это свой холод, своя ночь и своя зима. И степь своя. И время свое, родное. Ты тут хозяин, а не незваный гость, а значит, все можно вынести и перетерпеть…
…А много, много сотен лет назад вот так же, облезлой змеей, вилась по степи дорога с севера на юг. И трупы, свежие и давнишние, лежали на ней. И ветер выл над ними, будто оплакивал.
И шли по той дороге пятеро Странников. Старец, убеленный благородными сединами, но бодрый, будто юноша, легкий на ногу, быстрый в движениях. И четверо юношей, издали больше похожих на немощных стариков: иссохшие лица и руки, потускневшие взоры, ранняя седина в волосах, шаркающая походка, как у больных… Шли они с севера на юг, чтобы сделать мир счастливым…
– Я выронил любимый нож! – горестно воскликнул Корнелий Каззеркан. – Подарок покойного отца, он его сам ковал! Я должен его непременно найти!
Он долго шарил подле себя в темноте – костров ночью не жгли из страха привлечь внимание разбойников-степняков.
– Давай спать! – недовольно пробормотал Гастон Шин. – Утром отыщем.
Но и утром не нашли. Двинулись дальше, на юг…
Эдуард поутру удалился… нет, не в кусты – не было тут подобной растительности. Просто в сторонку. А вернулся с находкой.
– Под камнем лежал! Я камень сдвинул, хотел завалить… – Тут он запнулся и постеснялся продолжать.
– Везет же тебе на это дело! – съязвила Энка. – Третий раз уже! Если вдруг понос приключится, так ты, пожалуй, целый оружейный склад накопишь!
Эдуард обиделся и хотел выкинуть добычу. Но сильфида перехватила:
– Ладно, не дуйся! Показывай, раз принес!
Это был нож. Неплохой, с оригинальной формы лезвием и удобной рукоятью, но тусклый, выщербленный, изъеденный ржавчиной насквозь.
– Ерунда! Ни на что не годится!
Эльф взял находку из рук разочарованной сильфиды:
– О! Это очень старая вещь! Я чувствую на ней печать времени! Ножу не менее тысячи лет!
– Покажи! – заинтересовался Хельги. Повертел в руках, поскоблил собственным ножом, счищая окалину. И усмехнулся: – Какая там тысяча лет! Смотри!
С большим трудом, но все-таки можно было разобрать гравировку на металле рукояти. «Сыну Корнелию от отца, в день поступления в обучение. 25 марта 6023 года» – гласили руны.
– Это современный нож, – уверенно подтвердила Меридит. – Такие в Поните один покойный мастер делал, я знаю, где его кузница была. Мама у него часто оружие заказывала.
Взгляд эльфа сделался тревожным и странным.
– Я могу поклясться, что этот нож пролежал в земле столетия! Ошибки быть не может! Печать времени подделать нельзя!
И всем стало как-то неприятно, жутковато от его слов. Так всегда бывает, когда сталкиваешься с чем-то необъяснимым, мистическим.
Но аналитический ум магистра Ингрема не признавал мистики и всегда искал рациональное объяснение чудесам.
– Кто мог тысячу лет назад потерять современный нож? – задач он вопрос. И ответил сам себе: – Только Странники. Больше некому.
– Они вроде бы к побережью шли! Как их в степь занесло?! – удивился Орвуд.
– Поживем – узнаем, если боги дадут, – сказала сильфида, аккуратно прибирая находку в мешок.
Разумеется, Рагнар и в этой истории узрел перст судьбы.
Эфиселия последними словами бранила себя за поспешность и непредусмотрительность. Нет бы сообразить, не выводить коней на продажу всех разом! Одного бы здесь продала, второго – в другом городе. Тогда бы и не приняли за конокрадку, не отобрали бы живность в пользу казны и саму бы не кинули в темницу вместе с воровками, продажными девками, разбойницами и побирушками. Нечего сказать, подходящая компания для благородной дамы! И дочери ее должны появиться на свет в подобном обществе!
От досады она стукнула ногой табуретку, та с грохотом свалилась и отлетела к стене.
– И чего ты опять злисси? – сонно пробурчала соседка по лежанке – необъятно толстая, невероятно ленивая, глупая как пробка, но добродушная девка по имени Гана, по кличке Бочка, по роду занятий – разбойница с большой дороги.
«Чего она могла наразбойничать? – часто гадали ее товарки по заключению. – Как же она с оружием управлялась, тумба неповоротливая?! Это ведь какое проворство нужно! А она одну ногу с лежанки четверть часа спускает». Пробовали расспрашивать. Но на все вопросы Бочка только глупо хлопала сонными коровьими глазами и бормотала бестолково: «Дык я того… весом брала! Всей тушей, значицца!..» Вот и пойми ее! Девки хохотали и болтали непристойности.
Обычно Бочка на слова была скупа, не слишком-то она умела с ними обращаться. Но временами ее будто прорывало, находило неудержимое желание поразглагольствовать, поучить кого-нибудь уму-разуму. Вот как сейчас, к примеру.
– Злицца она! – Теперь речь Бочки не была обращена непосредственно к амазонке, а приобрела риторический характер. – Бушует и бушует! Бушует и бушует! Тубарет попортила, будто он ейный собственный! А чего, скажите, бушевать? Подвиги вершить ей приболело! А о том подумать не умеет, какие с ее-то брюхом подвиги! Радоваться должна, что сюды, на казенный хлеб, по зиме определилась! Это не каждой так везет. Темница-то у нас какая славная, спасибочки господину нашему герцогу! – Тут Бочка прибавила голос, авось да услышит кто из охраны. – И тепло тута, и кормят от пуза, и клопов вовсе мало, и стража душевная, и девки веселые подобрались… Это она в других темницах не сиживала, вот что я вам скажу! У упыря ольдонского! Или у евойного соседа-колдуна! Вот где страсти-то творятся! А туточки чистое благоденствие!.. Какие же, право, на свете неблагодарные твари встречаются!.. Слышь, Фиска!
– Отвяжись! – процедила Эфиселия сквозь зубы. Эта кличка, выкроенная здешним отребьем из ее благородного имени, приводила амазонку в ярость.
Но остановить разговорившуюся Бочку было не так просто.
– Ты скажи мне, Фиска, куда ты собиралась зимою с тройней тащиться? Поморозила бы младенчиков, и все дела! А тут и сродишь в тепле, и детки под призором будут. О таком сейчас любая лесная баба только мечтает!