- И близко не на равных! Хотя их разделяло всего лишь метров пять, она продолжала орать. Мои
двое - эгоистичные козлы! Твои же одержимые убийством психопатки!
- Кенли не была одержима убийством!
- Велика ли разница. А я после разрывов всего-то пересматривала сезоны «Теории большого взрыва»
и набрала пять фунтов! Это не сравнить с твоим наложением епитимьи на всю оставшуюся жизнь.
- Да уже ничего подобного! - Тео вопил так же громко, как она, и тоже не двигался. В голове у него
царила сумятица. Горло саднило. Все тело болело. Она же со своей стороны - с этими вздыбленными
волосами и сверкавшими глазами выглядела как богиня мести в зените славы. Тео медленно
направился к ней. - Я хочу провести с тобой жизнь, Энни. Хочу любить тебя до беспамятства. И
иметь от тебя детей. Прости, что до меня так долго это доходило, но я совсем не привык получать от
любви хорошее. Он ткнул пальцем ей в лицо. Ты говорила, дескать, романтика. Романтика пустой
звук! Это ничтожное слово и близко не подходит тому, что чувствую к тебе я. И я понимаю, что рано
или поздно ты узнаешь об этом чертовом кресле, но вот такой я, по-другому не умею! И впредь
- О кресле?
Вот дерьмо. Теперь он смотрел на раздувающиеся ноздри и в пылающие очи демоницы.
- Так это ты купил кресло! возопила она.
Тео не мог выказать слабость.
- Да кто ж еще, черт возьми, так любит тебя, что готов купить этот уродливый кусок дерьма? - Она
снова открыла было рот, а Тео так напрягся, что даже корни волос заболели, однако перед ней
держался. - Зато работа, которую я тебе предлагаю, самая настоящая. Я начал новую книгу она тебе
точно понравится но сейчас об этом не хочу говорить. А хочу говорить о нашей с тобой жизни и
хочу получить шанс показать тебе, что чувства мои к тебе ясные и сильные, без лишних теней. Вот
что я хочу тебе показать.
Ему страстно хотелось рассказать ей о Стриже. И снова стал говорить, что хочет от нее детей, на
случай, если она в первый раз не расслышала. Желал целовать ее, пока у нее не закружится голова. И
любить ее, пока в голове у нее не помутится. И он проделал бы все это сейчас, кабы она не села.
Прямо в грязь, посреди дороги. Словно ноги подкосились. Чем положила конец его тирадам, испугав, как бы еще чего не вышло.
Тео подошел к Энни. Опустился рядом на колени. Сквозь деревья пробился бледный солнечный луч
и заиграл в догонялки на ее скулах. Медово-коричневая копна кудрей, которые Тео так любил, пустилась вовсю сражаться у лица самого в его жизни прекрасного лика, наполненного до краев
жизнью, отражающего все чувства, из которых она состояла.
- Ты в порядке? спросил Тео. Она не откликнулась, а безмолвная Энни до чертиков пугала его, поэтому он решительно вернулся к прежнему: - Хочу провести с тобой жизнь. Не могу больше ни с
кем ее представить. Ты, по крайне мере, обещаешь подумать об этом?
Энни кивнула, но как-то вяло, да и вид у нее был неуверенный. Если Тео отступит, то потеряет ее
навсегда, поэтому он рассказал ей о Смельчаке Стриже, и как он, Тео, хочет, чтобы она
иллюстрировала книгу, которую он писал для детей, а не для взрослых, и как его новые читатели
полюбят ее причудливые скетчи. Он сидел с ней посреди грязной дороги и говорил, что личная
жизнь для него всегда была катастрофой, поэтому-то он и так долго и не распознавал, что чувствует
к ней: ему с ней легко, у них тесная связь, а еще нежность. На последнем слове Тео чуть не запнулся, не потому что оно было сложным, а потому что даже как писатель произнося вслух слово вроде
«нежности», он вынужденно чувствовал себя в душе так, словно ему следует сдать свою карточку
принадлежности к мужскому полу. Однако Энни не отрываясь сверлила его глазами, поэтому он
снова все повторил, а дальше стал говорить, какой она становится красивой, когда он у нее внутри.
Это определенно привлекло ее внимание, поэтому он добавил чуток непристойности. Понизил голос.
Зашептал ей на ухо. Стал говорить, что хочет с ней проделать. И что хочет, чтобы она с ним сделала.
Кудряшки Энни щекотали ему губы, щеки ее покраснели, а джинсы ему стали тесны, но Тео снова
чувствовал себя парнем, простым парнем безнадежно попавшим во власть этой женщины, которая
играет в куклы, помогает немой девчушке снова заговорить и спасает его самого от собственной
безысходности. Эта странная, привлекательная, самая что ни на есть нормальная женщина.
Тео погладил Энни по щеке:
- Думаю, я люблю тебя с тех пор, как мне было шестнадцать. - Она наклонила набок голову, словно
ждала чего-то. - Точно-точно, - более твердо заявил он, хотя совсем не был уверен. Оглядываясь на
свои юношеские годы, кто может быть хоть в чем-то уверен? Однако Энни хотела от него еще что-
то, и он обязан ей это дать, хоть понятия не имел, что именно.
И тут неведомо откуда Тео услышал голос куклы: «Д а поцелуй же ее, тупая башка».
Он ничего не жаждал больше, однако весь провонял дымом, лицо покрыто жирной копотью и руки
запачканные.
«Просто поцелуй».
И тогда он решился. Запустил грязные руки ей в волосы и крепко поцеловал так, что у Энни
перехватило дыхание. Целовал шею, веки, уголки рта. Он целовал ее губы так крепко, словно от
этого зависела его жизнь. Вцеловывая в нее их будущее. Все, что они могли бы иметь, и все, чем они
могли стать. И обоюдные нежные вздохи отдавались музыкой в его ушах.
Энни вцепилась ему в плечи, не отталкивая, а притягивая ближе. И Тео потерялся в ней. И обрел
себя.
И по окончанию поцелуя он держал перепачканными руками ее не менее грязные щеки. А на
кончике ее носа чернела сажа. Губы опухли от поцелуя. А глаза сияли.
- Бесплатный секрет, - прошептала Энни.
У Тео внутри все завязалось в тугой узел. Он медленно выдохнул.
- Пусть будет хорошим.
Она прижала губы к его уху и прошептала секрет.
Он оказался хорошим. По-настоящему хорошим. Вообще-то таким, что лучше не бывает.
Эпилог
Солнечные блики прыгали на гребнях волн и отражались от мачт двух парусников, плывших по
ветру. На садовом патио прямо перед старым фермерским домом, откуда открывался самый лучший
вид на океан, стояли ярко-синие адирондакские кресла. Поблизости в саду цвели розы, дельфиниум, душистый горошек, а извилистая тропинка вела от каменного патио через лужок сзади к дому, который стал вдвое больше, чем был когда-то. В рощице слева укрылся гостевой домик, где на
крылечке размером с почтовую марку отдыхало уродливое русалочье кресло.
В садовом патио в центре стола, достаточно солидного, чтобы вместить большую семью, возвышался расправленный, защищающий от дополуденного бриза зонт. Каменная горгулья с
залихватски надетой набок бейсболкой с эмблемой «Книксов» когда-то охраняла дом на другом
конце острова. Теперь чудище покровительственно нависло над глиняным горшком с пышной
геранью. Осколки мэнского лета лежали повсюду: футбольный мяч, розовая игрушечная машинка, брошенные очки для плавания, палочки для пускания мыльных пузырей и мелки для рисования на
асфальте.
Между двумя адирондакскими стульями скрестив ноги сидел мальчик с прямыми черными волосами
и разговаривал с Негодницей, торчавшей над ним из-за ручки кресла.
- И - говорил мальчик, - вот почему я затопал ногами. Потому что он меня очень, ну очень разозлил.
Кукла потрясла кудряшками:
- Ужас-ужас! Ну-ка еще раз повтори, что точно он сделал.
Мальчик, которого звали Чарли Харп, смахнул со лба черную прядь и от негодования надул щеки:
- Он не дал мне водить грузовик!
Негодница схватилась тряпичными ручками за лоб:
- Вот мерзавец!
С соседнего кресла раздался долгий страдальческий вздох.
Негодница и Чарли не обратили на него внимания.
- И потом - продолжил Чарли. Он на меня рассердился только потому, что я отобрал мою гоночку у