— Вы превосходно говорите, мистер Фримен, настоящим, классическим арабским языком. Я не встречал еще англичанина, который бы так хорошо объяснялся по-арабски, а я знавал многих выдающихся английских арабистов.
Приятно было слушать эти слова сквозь плотную ткань (Фримен лежал внутри палатки, а Мустафа — снаружи), потому что Мустафа говорил правду, а Фримен не прочь был лишний раз выслушать похвалу своим талантам, пусть даже от мелкого чиновника, каким был Мустафа, хоть он носил громкое наименование инспектора специального отдела. Впрочем, в данной ситуации он был для Фримена чем-то вроде консультанта, и потому его похвала имела вес. Фримен вытянул длинные худые ноги в пижамных брюках и ощупал свое лицо ласкающими пальцами художника. И снова перед ним встал Гордон — такой, каким он был в молодости, — слишком резкий, чтобы привлекать симпатию, слишком хитроумный и замкнутый, чтобы внушать доверие, слишком полный неожиданностей, чтобы можно было предвидеть его поступки, слишком насыщенный электричеством, чтобы можно было без опаски к нему приблизиться.
— Странно, что мы с ним ни разу не встретились, — продолжал Фримен, думая вслух. — Ведь мы оба столько лет кочуем по Аравии. Надеюсь, теперь уж нам не избежать встречи. Если все пойдет хорошо, мне, я думаю, удастся вытащить его из этой заварухи, в которую он тут попал. Я на это очень рассчитываю.
— Счастье его, если так случится, — сказал Мустафа. — Здесь, на севере, у окраин пустыни, он подвергается гораздо большей опасности. Найдутся охотники выследить его и убить ради объявленной правительством награды…
— Награда обещана тому, кто его захватит, а не тому, кто его убьет.
— Многие считают, что живым его захватить невозможно, мистер Фримен. Да и среди кочевников есть немало людей, которые охотно убили бы его при первом удобном случае.
— Бедняга, — прочувствованно сказал Фримен. — Он, видимо, настолько запутался, что ему ничего не остается, как с отчаяния запутываться еще больше. Ну ничего, я все-таки попробую вызволить его добром. Наше правительство готово все ему простить и ни о чем не вспоминать, если только он уедет из Аравии. По крайней мере это я вправе ему обещать и думаю, что с вашей помощью мне удастся его отсюда вытащить.
— Это будет нелегко. У него много врагов. В окраинных районах есть арабы, которые считают себя его кровными врагами…
— Что такое, боже правый? Кровная вражда?
— Да, мистер Фримен. — Размеренная английская речь Мустафы, его старательное и отчетливое произношение лишали то, что он говорил, всякой эмоциональной окраски. — Я сам имею основания считать его кровным врагом, — сказал он все тем же бесцветным тоном.
— Вы?
— Да. Всего лишь несколько месяцев назад Гордон со своими кочевниками совершил набег на одно из наших селений у иракской границы и убил моего брата и моего племянника.
— Сам Гордон убил их?
— Можно считать, что сам, мистер Фримен. Они были убиты во время набега, а набег совершили его люди и под его началом. По нашим понятиям, как вам известно, это считается достаточным основанием для кровной мести.
— Да, это мне хорошо известно. Фу, дьявольщина! — Фримен был так изумлен, что не хотел позволить себе до конца поверить в то, что услышал, тем более, что кругом безмятежно дышала ночь, тем более, что это было сказано голосом Мустафы, которого он знал как тихого и скромного человека. — Ну ладно, Мустафа, — сказал он, пытаясь превратить все в шутку, — надеюсь, когда мы встретимся с Гордоном, вы не вздумаете сводить с ним счеты.
— Я не испытываю приязни к мистеру Гордону, — по-прежнему невозмутимо сказал Мустафа, — и не желал бы встречаться с ним…
Из вежливости Мустафа ограничился этой недомолвкой, как будто он и сам не знал, как поступит, если встретится с Гордоном. Но Фримен думал о том, что дело приобретает неожиданный и нелепый оборот — очередная сумасшедшая гримаса сумасшедшей арабской действительности. А впрочем, ничего необычного тут нет: ведь то, что в пустыне происходит каждый день, англичанину всегда кажется безумием; так к этому и надо подходить, хотя лично он, Фримен, никогда не поймет тех диких страстей, которыми полна жизнь пустыни. Как англичанин, он никому не желает вреда, меньше всего арабам и еще меньше — англичанам.
— Забудем про Гордона, — умиротворяюще сказал он Мустафе. — Сейчас нас интересует Талиб.