Однако Григорий Пушкин в 1865 году неожиданно вышел в отставку, уехал в Михайловское, где и пребывал с той поры безвыездно. Жениться, несмотря на вполне зрелые годы, пока, видимо, не собирался. Так и жил бобылем.
Зная мягкий и добрый характер брата, Александр Александрович не сомневался, что, ежели приключится с ним какая-либо беда, детей его Григорий без внимания и заботы не оставит.
«Пятого мая, — писал он, — наш полк выступает и идет прямо за границу…
Теперь, любезный брат, уходя в поход, не мешает мне подумать и о будущем. Все мы под богом ходим, и придется ли вернуться — еще неизвестно. Во всяком случае тебе поручаю я детей моих и в случае чего прошу тебя быть их опекуном».
Тут же сообщал и о том, что дети под охраной сестры Маши уехали в Лопасню, где и будут ожидать дальнейших событий.
При упоминании о детях сразу же тревожно заныло сердце. Вспомнилась суматоха отъезда. Он попал домой в самый разгар сборов. В комнатах стоял невообразимый шум: старшие ссорились, младшие орали. Всех их кое-как утихомиривала Маша. И разговор вышел каким-то суматошным, и прощание. Самого главного он так и не сказал ни Маше, ни старшим своим. И удастся ли теперь свидеться, бог весть.
5 мая 13-я кавалерийская дивизия, в состав которой входил 13-й Нарвский гусарский полк, походным порядком выступала в район военных действий. Отягощенная обозами, путь к Дунаю она должна была преодолеть, по подсчетам полковника, никак не ранее чем за месяц. Александр Александрович прикинул: вполне возможно, обернувшись за несколько дней, побывать в Лопасне и догнать полк в дороге. Командование на эту поездку дало свое соизволение…
В Лопасню он приехал вечером, когда все обширное семейство, включая англичанку и француженку, сидело в столовой за самоваром. Сладко пахло заваренной мятой и свежеиспеченной домашней сдобой.
— Мир дому сему! — успел сказать Александр Александрович, и тут же на него навалилась куча кричащих и визжащих от восторга детей. Он обнимал и целовал всех подряд и весело от них отбивался. Плыли перед глазами смущенные и чопорные улыбки гувернанток, раскрасневшееся от чая и нечаянной радости округлое лицо добрейшей Анны Николаевны, ликующие, блестящие, казавшиеся темными от пушистых ресниц серые глаза Маши и ее беспомощно скользнувшая с плеч тонкая кашмирская шаль, усыпанная пунцовыми цветами…
Пожалуй, никогда раньше Александр Александрович не испытывал так остро и полно чувства покоя и уюта, чувства щемящей нежности к своим близким, с которым смешивались и тревожное ожидание разлуки, и светлое умиротворение, как в эти два дня, проведенных в Лопасне в кругу своих родных. Эти два дня; пронизанные весенним солнцем и звоном веселых детских голосов, он будет вспоминать не раз и на военном Балканском театре, и много позднее, уже на склоне своих убеленных сединою лет…
О войне, как будто по уговору, в доме не произносилось ни слова. Много шутили и смеялись. Особенно весела была Мария Александровна: смех ее, заразительный и легкий, поистине пушкинский, унаследованный от отца, серебром рассыпался то в саду, то в комнатах. Дети за ней вязались повсюду. Александр Александрович невольно любовался сестрой. Вот ведь буквально днями, 19 мая, сорок пять ей должно исполниться… А разве дашь? На вид, пожалуй, чуть поболее тридцати. Все та же немного располневшая, но статная фигура, словно точенные из слоновой кости округлые плечи и гордая шея, все те же связанные тяжелым узлом волосы сплошь в своевольных курчавых завитках, всегда выбивающихся на висках и затылке. Все то же почти не тронутое увяданием, чуть удлиненное лицо, вероятно, не столь красивое, но удивительно живое и обаятельное… Не случайно, как рассказывала она сама, несколько лет назад Лев Толстой, впервые встретивший Машу в Туле в гостях у генерала Тулубьева, застыл завороженный и сразу же захотел с ней познакомиться поближе. Потом встречался и беседовал с ней неоднократно. А когда с 1874 года в «Русском вестнике» начал печататься его новый роман «Анна Каренина», то многие в облике главной героини узнали черты старшей дочери Пушкина. И сам Толстой признавался друзьям, что именно «она послужила ему типом Анны Карениной, не характером, не жизнью, а наружностью…».
В эти два дня Александру Александровичу ни о чем худом думать не хотелось. Как-то верилось, что так вот покойно и хорошо будет всегда. И на войне все обойдется. Даже о Софьеньке вспоминалось ему без прежней глухой боли и тоски — светло и умиротворенно. И сестра Маша, и Анна Николаевна Васильчикова заметили, что изменился Александр Александрович к лучшему, знать, злосчастие отпустило его наконец. Да и то сказать, не целый же век горе-то горевать?.. Ведь еще и детей поднимать надо. А им при его-то службе да занятости без матери никак не обойтись…
Именно на это и намекнула Анна Николаевна, видя, как хороводятся дети вокруг Александра Александровича. Лукаво вздохнув, произнесла нараспев:
— И-и, Саша, не зря говорят: вдовец деткам не отец, а сам круглый сирота… Пора, пора тебе и о новой хозяйке подумать…
Он улыбнулся и в тон ей ответил:
— Рад бы молодец жениться, да невесту не сыскал…
— Сыщем, — многозначительно пообещала Анна Николаевна, — к твоему возвращению сыщем…
В день отъезда на барском подворье собралось изрядно народу. Весть о том, что полковник Пушкин уезжает на войну, быстро облетела округу. Здешние мужики, которым Александр Александрович помогал по землеустроительным делам, относились к нему с глубоким почтением и, приодевшись в чистые рубахи, пришли проводить его всем миром. Отставные солдаты не забыли нацепить свои ратные награды. Тут же были бабы и девки в воскресных платках, вездесущие ребятишки. У парадного крыльца уже стояла открытая пролетка, запряженная парой лошадей.
Когда полковник в окружении своих домочадцев вышел во двор, вперед выступил однорукий сельский старшина Матвей Глотов с двумя блестевшими на груди «Георгиями»:
— Уж не обессудьте, Александр Александрович, но вот пришли проводить… Позвольте ото всего обчества пожелать вам скорейшего возвращения в целости и невредимости. И непременно с победой!..
Статная девка в красной муслиновой кофте протянула полковнику объемистый сверток, перевязанный лентой. И, зардевшись, сказала:
— Это вашим солдатикам…
— А что здесь?
— Кисеты… Двести штук… Сами вышивали…
Полковник поблагодарил и по старинному русскому обычаю поклонился на четыре стороны. Потом обнял и расцеловал близких.
Застоявшиеся копи круто взяли с места.
В первых числах июля Рущукский отряд, в состав которого входил Нарвский полк, перешел прозрачную Янтру и двинулся к реке Кара-Лом. Главные силы низама в бой с русскими не вступали и продолжали отходить под защиту свих крепостей. Активно действовали лишь иррегулярные кавалерийские турецкие отряды и шайки башибузуков. Наши конные полки, несущие аванпостную службу, вели с ними решительную борьбу. Нарвские гусары были постоянно в деле.
Стояла страшная жара при полном безветрии. Пыль, поднятая войсками, висела в раскаленном воздухе белесыми неподвижными облаками. Каменистая земля трескалась от зноя.
Русское наступление пока развивалось успешно по всем трем направлениям.
Передовой отряд генерала Гурко, преследуя противника, обращенного в бегство мощным артиллерийским огнем, освободил Тырново, а 1 июля по Хаинкиойскому перевалу перешел Балканы. Через неделю его войска, взаимодействуя с частями генерала Святополк-Мирского, одновременным ударом с юга и севера выбили турок с Шипки.