Пойманный полицаями Петр Понтович был целиком во власти русской вспомогательной полиции и ГФП-721. Он знал, что его ожидает расстрел, и надумал спасать свою шкуру самостоятельно, рассчитывая купить себе жизнь ценой предательства. Дело его вел следователь Ковалев, который теперь служил в тайной полиции капитана Брандта.
Александр Ковалев предал Родину еще до оккупации Таганрога. Революция разметала семью Ковалевых по всему свету. Мать и сестра успели удрать за границу, долгое время жили во Франции, а перед самой войной сестра вышла замуж и переехала в Канаду. Мать же по-прежнему оставалась в Париже.
Ковалев еще до войны мечтал перебраться за границу, да не пришлось. И потому в первом же бою с немцами он поднял руки и сдался в плен. Но до Франции было еще далеко. Гитлеровцы требовали заслужить право на жизнь при новом порядке. Тогда Ковалев приехал в Таганрог, где оставались его жена и сын, и поступил на службу в полицию.
Это он с Петровым и Стояновым истязал молодых подпольщиков, арестованных вместе с Морозовым. Он сам подвешивал Леву Костикова за ноги к потолку камеры пыток, а на одном из допросов выбил глаз Спиридону Щетинину. И именно он загонял Николаю Морозову под ногти булавки.
За преданность и усердие гитлеровцы наградили Ковалева орденом «восточных служащих». После этого он стал еще старательнее выслуживать себе право на жизнь в Европе. Вот ему-то и приказал Стоянов провести активные допросы Василия Афонова.
— И не церемоньтесь с ним, — сказал начальник полиции. — Возьмите на подмогу полицейского Кашкина и выбейте из этого Афонова показания. Мы должны знать, кто стоит за его спиной, через кого и с кем он договаривается о побеге. Опросите всех заключенных. Из них тоже можно кое-что вытянуть. Этот румын пригодится особенно на очных ставках...
— Слушаюсь, господин начальник, будет исполнено, — пообещал Ковалев.
Его карие и всегда немного печальные глаза, полные губы, добродушное лицо меньше всего говорили о том, что этот человек был садистом.
— Кстати, вы выяснили, кто проживает по этому адресу, на Николаевской? — спросил Стоянов.
— По приказанию господина Петрова за домом девяносто четыре установлено наблюдение. Адрес точный. Понтович передал мне записку, написанную рукой самого Афонова. Так что улики налицо. Я сегодня же займусь этим делом.
— Смотрите не переусердствуйте. Он мне живой еще нужен, — предупредил начальник полиции.
С этого дня Василий Афонов потерял счет времени. Допросы следовали один за другим, превращаясь в какой-то непрерывный кошмарный сон. Вначале он отрицал, что готовился к побегу. Молча терпел избиения, не стонал, когда Ковалев стегал его толстым телефонным проводом, скрученным вчетверо.
Но когда в камере пыток его, раздетого, привязали к сетке железной кровати и на полу под ним подпалили газету, он не выдержал, застонал. Пламя обжигало голое тело. Василий скрипнул зубами, стараясь не проронить ни слова, и так, не раскрывая рта, потерял сознание.
Обычно в таком состоянии его уносили обратно в камеру. Но на этот раз он очнулся на той же металлической сетке. Кашкин выплеснул на него целое ведро холодной воды.
— Чего ты упрямишься? — сказал Ковалев, когда Василий открыл глаза. — Назови, кто хотел устроить тебе побег, и на этом закончим.
Василий сомкнул веки, замотал головой.
— Ведь Понтович изобличил тебя полностью на очной ставке. Записку-то с адресом ты писал?
С трудом проглотив густую слюну, Василий признался, что хотел бежать, но категорически отрицал, что знает людей, которые собирались ему помочь.
— Не знаю я их... Проходили двое мимо окна и бросили в камеру кусок хлеба. В середине была записка. Предложили убежать в воскресенье во время прогулки, — выдавил он из себя.
— А чей адрес ты дал Понтовичу?
— Сам не знаю. Написал, что пришло в голову.
— Не хочешь говорить, черт с тобой. Кашкин, неси еще газету, — распорядился Ковалев.
Под кроватью снова запылала бумага. От невыносимой боли Василий опять потерял сознание.
Гауптшарфюрер Мюнц тоже получил от своего агента, сидящего в камере, сведения о готовящемся побеге арестованных. Он уже понял, что Василий Афонов является крупной фигурой в большевистской организации Таганрога. Еще на прошлом допросе, не выдержав пыток, Копылов назвал своих друзей из Михайловки Акименко и Судейко. От Акименко не удалось вытянуть показаний, Судейко же оказался более разговорчивым. Он рассказал о подпольной группе села Михайловки и сообщил, что она подчинялась какому-то городскому штабу. Он также донес и о подготовке к побегу заключенных из пятой камеры.