— А сколько боеприпасов? — спросил Морозов.
— Около тысячи патронов и двадцать девять гранат...
— Вот и распределяйте, кому что выдать, — сказал Николай.
Он слушал Леву Костикова и думал о том, как тот сильно изменился за последний год. Ведь совсем недавно это был юный паренек, стеснявшийся своей юности и старавшийся скрыть ее. И вот незаметно уже подошла зрелость — зрелость бойца. Вытянутое лицо его утратило мальчишескую пухлость, стало суше, резче, взгляд узких карих глаз — спокойнее, тверже.
Да и все остальные изменились с того памятного дня, когда, собравшись здесь, подписывали клятвы. Рая по-прежнему не отрывает взгляда от Левы и ловит каждое его слово. Но она уже не стесняется своей любви, не вспыхивает и не краснеет, когда кто-нибудь пытается подшутить над ней. Любовь ее выросла и окрепла в трудные дни, это уже взрослая любовь, которой незачем стесняться и незачем скрываться.
И Спиридон Щетинин и Иван Веретеинов тоже изменились. Они еще больше раздались в плечах. И темный пушок над верхней губой стал у них теперь походить на мужские усы.
И только Женя Шаров остался таким же добродушным и ласковым, с девичьей ямочкой на подбородке. Даже голодные месяцы оккупации не смогли согнать румянца с его щек, погасить его веселость.
Николай медленно обводил взглядом всех собравшихся за столом и чувствовал, как тепло становится на сердце.
— Как будем распределять оружие? — негромко спросил Петр Турубаров. Он видел, что Морозов задумался, и не сразу решился прервать его раздумье.
— Надо учесть, кто каким видом оружия лучше владеет, — сказал Морозов.
Пулеметы достались Петру Турубарову и Евгению Шарову. На них охотников было мало. Только Шаров и Турубаров умели ими пользоваться. Но вокруг автоматов разгорелся спор. Каждый считал, что из автоматов можно уничтожить больше фашистов, чем из длинной неудобной винтовки.
Когда страсти улеглись и каждый автомат обрел хозяина, Турубаров сказал:
— Завтра вечером приходите сюда за оружием.
— А зачем тянуть? Выдавайте сегодня. Может, завтра уже придется действовать. И незачем лишний раз всем собираться вместе, — посоветовал Морозов.
— Надо раскрыть тайники. Здесь у меня только один.
— Вот и раздай пока то, что есть.
— Хорошо! Я сейчас выдам автоматы, и вы сразу разойдетесь по домам, спрячете их в надежном месте... Женя, пойдем со мной, поможешь.
На улице было уже темно. Петр попросил Шарова подержать дверь, а сам забрался по ней на крышу дома и скрылся в слуховом окне чердака. Через некоторое время он вернулся с шестью автоматами.
— Остались только ручной пулемет и несколько гранат. Винтовки и второй пулемет в другом месте.
Те, кто получил автоматы, одевшись, бережно прятали оружие под полами шуб и пальто. Радостные, возбужденные направились они к выходу.
— По дороге не напоритесь, — предупредил Петр.
Вскоре разошлись и остальные. Только Морозов не ушел, остался ночевать у Турубаровых. Он уже совсем обвыкся в этой дружной, гостеприимной семье. Частенько далеко за полночь затягивались у него разговоры с Кузьмой Ивановичем.
Вот и сегодня, когда комната опустела, старый рыбак подсел к столу против Морозова, вздохнул и сказал:
— Эх, дети, дети! Неужели дождались, выстояли? Одному богу известно, сколько мы с матерью бессонных ночей провели. Все о вас беспокоились...
Петр не дал ему договорить:
— Ладно, батя. Сейчас не об этом речь. Радоваться надо. Ведь наши близко. Со дня на день все это кончится.
— Да, со дня на день. Только осторожнее надо бы. Под конец вам к немцу никак нельзя попадаться.
— Что ж нам теперь, спрятаться, Кузьма Иванович? Сидеть и ждать, пока нас Красная Армия освободит? — мягко спросил Морозов. Он понимал беспокойство старого рыбака. Но чем его можно было утешить?
— Зачем же так, Николай Григорьевич? Я ведь понятливый, — немного обиженно сказал старший Турубаров. — Только сердцу родительскому не прикажешь... А война еще впереди. Немца-то до Берлина гнать придется. Так что вы уж поберегитесь маленько...
В добрых глазах старого рыбака показались слезы. Он отвернулся, смахнул их платком и, как бы оправдываясь, вымолвил:
— Нервишки совсем расшалились. Видно, с возрастом это. Вы уж извините за-ради Христа... Знал ведь, что наши вернутся, а только нет-нет да и начнешь сомневаться. Уж очень далече немцев пустили. Аж не верилось...
— Ты, отец, разговорами их не мучь. Спать пора. Я давно постелила, — перебила его Мария Константиновна.
— Кто же сейчас заснет? Пушки-то, слышь, как бухают...