— Нам что. У нас ничего не взяли, а у Костикова вроде бы оружие нашли и еще клятвы какие-то...
— Не надо! Не надо! Пустите меня! — раздался совсем рядом чей-то пронзительный крик, и опять все стихло.
— Во сне, небось, мается, — сочувственно проговорил Шаров, прислушиваясь к бормотанию спящих.
Еще долго они сидели молча, и вдруг на потолке загорелась лампочка. Тусклый ее свет, разогнавший тьму, на мгновение ослепил глаза. Потом Кузьма Иванович опять увидел нары, до отказа заполненные людьми, цементный пол, где вразброс и в обнимку спали арестованные. Только в углу, возле параши, было немного просторнее. Там, облокотившись о стену, сидели друзья его сына. Нет, на их лицах не было испуга.
В коридоре послышались торопливые, сбившиеся шаги. Чувствовалось — несут что-то тяжелое. Зазвенели ключи, распахнулась дверь, и два полицая, словно мешок, бросили на пол безжизненное тело. Ударившись головой о цемент, человек застонал, повернулся на бок.
— Это же Николай Морозов! — испуганно вскрикнул Иван Веретеинов.
Ребята подхватили Морозова, подтащили к стене.
— Дайте платок кто-нибудь. У него все лицо в крови. Да намочите же вы его, — расслышал Кузьма Иванович негромкие голоса.
Сердце у него похолодело от мысли, что и Петр не смог убежать. Он стиснул руку Шарову, но тут же поднялся и, перешагивая через спящих, подошел к Морозову. В этот момент Николай приоткрыл глаза, увидел товарищей и улыбнулся. И эта улыбка красноречивее слов сказала, что он не сломлен и что еще не все потеряно.
Склонившись над ним, Кузьма Иванович спросил вполголоса:
— Николай Григорьевич! А Петра моего не видели?
Морозов молча повертел головой, опустил веки. Потом, видимо пересиливая боль, приподнялся, прислонился к стене, облизнул разбитую губу.
— Друзья! Помните клятву! — прошептал он. — Никто из нас не должен проронить ни слова. Подожди ты! — Он недовольно отстранился от Миши Чередниченко, который продолжал вытирать кровь на его лице. — Мы не знаем, кто нас выдал... Но тот, кто начнет давать показания, того и будем считать предателем... Ясно?
Ребята утвердительно закивали.
— У меня листовку нашли, — прошептал Спиридон Щетинин. Смуглое горбоносое лицо его с темной черточкой усов над верхней губой выглядело взволнованным. Но на нем не было страха.
«Этот выдержит», — мельком подумал Николай, превозмогая разрывающую голову боль.
— И у меня их много забрали, — с трудом усмехнулся он окровавленными губами. — Говорите, что я давал вам листовки... а где брал, вы не знаете... Вы же на самом деле не знаете, откуда они... — Николай пытливо, сквозь застилавшие глаза радужные пятна, всматривался в каждого и понял по взглядам, что никто из них действительно этого не знал. — И про оружие помалкивайте... А где Костиков? — вспомнил вдруг он.
— Леву посадили отдельно, Николай Григорьевич. Говорят, у него клятвы обнаружили, — зашептал Кузьма Иванович, опускаясь возле Морозова.
«Неужели Костиков выдал?» Эта мысль не укладывалась в сознании. «Проговориться он мог. Но предать?..»
До самого утра арестованные не сомкнули глаз. А когда за окошком чуть забрезжил рассвет, их стали по очереди вызывать из камеры на допрос.
* * *Стоянов приехал на службу раньше обычного. Поначалу он собирался лично допросить Костикова и только потом доложить капитану Брандту о ночном успехе.
Петров уже был на месте и ожидал прихода начальника. Услышав от него об убитом полицае, о пистолете, отобранном у Морозова, о двух бежавших после ареста, наконец увидев пачку листовок и партизанских клятв, Стоянов окончательно убедился в том, что городская полиция случайно напала на след подпольной комсомольской организации, которая так досаждала немцам и бургомистру.
Он приказал доставить к нему в кабинет арестованного Костикова и, не дожидаясь, пока того приведут, позвонил Брандту и сообщил радостную весть.
Брандт поблагодарил Стоянова за усердие и попросил к вечеру доложить в ГФП-721 результаты допросов. И хотя в голосе капитана Стоянов уловил недовольные нотки, он не придал этому никакого значения.
А между тем об аресте Костикова Брандт узнал еще до доклада Стоянова. Ему успел позвонить разгневанный гауптштурмфюрер Миллер — шеф зондеркоманды службы безопасности СД-6, а вслед за ним и сам начальник зондеркоманды СД-6 штурмбаннфюрер Биберштейн, приехавший в Таганрог из города Шахты. Оба они с возмущением потребовали, чтобы русская вспомогательная полиция не мешала работать немецким разведывательным органам, которые установили слежку за коммунистическими агентами. Арест Костикова сорвал их тщательно разработанный план.