— Сережа, я должен перед вами извиниться. Я втянул вас в это дело, а закончиться для вашей Люси это могло очень плохо.
— Перестаньте, пожилой следователь. Все сложилось, как сложилась. Я уже давно не просто Сережа, блатной авторитет по кличке Шпала. Как говорится: «Взрослел как осел и поллюционировал, как молодой мамонт». Если бы мне эта роль не нравилась, я бы давно мог выйти из игры и уехать куда-нибудь. Так что это мой выбор, я знал, на что шел и к вам не имею никаких претензий.
— Понимаю, Сереженька, понимаю. Как говорится: «Да я уже забыла, а ты всё бубнишь». А если бы с Люсей все же что-то случилось?
— Спрос бы был с плоских аульских харь ликвидационной команды. Ликвидировал бы без видимых отрицательных эмоций. Вспомнил бы что-нибудь из того, чему меня когда-то учили. Типа «фугас — это зажигательный заряд, и его главный поражающий фактор — ударная волна», или что-то в этом роде. И решил бы вопрос. А потом ускакал бы галопам под марш Будёнова. В дымке пожарищ.
— Да вы шалун еще тот, Сереженька! Прямо Летающий Истребитель Идиотов, в самом деле. От вас веет каким-то мрачным кладбищенским монументализмом. И интонации, ну точь-в-точь как у косноязычного школьника, улетевшего в эмпиреи. Вы себя просто изводите. Так нельзя, мой дорогой. Впрочем, это подростковое, оно само проходит. И не пришёл еще клоп-черепашка на наши огороды, и мы еще ой как повоюем. Как ваше мнение, Сереженька? Кстати, вот и вашу Люсю, наконец, к нам доставили. Люся-тян, мне передали, что, находясь в неволе, вы вели себя как вьетнамская партизанка, и не потеряла лицо. Ваш супруг может вами гордиться. Кстати, что вы имели в виду, обращаясь к главарю ликвидационной команды, когда сказали ему: «Мастурбатор из Бухары изобрёл волшебные перчатки». А ваша фраза: «Мой муж сделает из тебя наглядное пособие по анатомии под названием «Член обыкновенный», а оставшиеся внутренности продаст аукциону Сотбис»? Не знаю, как других, а меня это впечатлило.
— Не принимайте близко к сердцу, пожилой следователь, это был просто набор случайных слов, почерпнутых из свободных источников. При подобных обстоятельствах и не с такими как я может случиться творческое недержание. Я как лезвие перед своим лицом увидела, так от ужаса совсем разум потеряла. Можно, наконец, я домой пойду.
— Конечно, Люся, конечно.
Последняя доза
— Я повторяю, Ноготь, не у кого и мысли не возникнет, что вы имеете отношение к освобождению заложниц и аресту членов ОПГ «Ликвидационная бригада». Для всех вы — этой мой близкий родственник, возможно, внебрачный сын, который недавно сошел с ума. Только этим и объясняется тот особый статус, который у вас есть в стенах сковского сумасшедшего дома. Этим же объясняются мои периодические к вам визиты. Во время одного из таких визитов я случайно встретил своего одноклассника с вызывающей недоумение фамилией Пищимуха. Еще, будучи учеником школы, он получил от завуча прозвище «Алкоголик-золотые руки». Я его не видел, наверное, лет двадцать, а вот тут встретились. У него, на почве выпитого и пережитого, какие-то голоса в ушах звучат. Разговорились. И он мне рассказал, среди прочего, что главный врач психушки привлекает его к разного рода хозяйственным работам. В плане трудотерапии, так сказать. Ну, поговорили, нашу школу на острове вспомнили, он звал Россию к топору, встал так во весь свой хилый рост и с жаром утверждал, что черный жыдомоссон темными безлунными ночами бродит по Скову и пьет кровь христианских младенцев, истинно вам говорю, православные! Я же призывал его воздержаться от фрондерства в этот тяжелый для Родины час и утешал его тем, что если бы он был женщиной — ему бы нечего было чесать по утрам.… Он еще в молодости на почве озверелого онанизма к матерой антисоветчине скатывался. В свое время мой одноклассник был зачат ради расширения жилья, может это сказалось? Или пьяное зачатие оказало определенное влияние на его интеллект, и он стал непредсказуем как мина-ловушка? Не знаю. В общем, поговорили и разошлись. А когда я прорабатывал все схему с освобождением заложников и арестом ликвидационной бригады, я о нем, болезном, и вспомнил. И на вопросы различных начальников ответствовал следующее. Мол, есть у меня один осведомитель, хороший человек, работящий. Мы с ним когда-то вместе в школе учились и уже лет двадцать он мне иногда информацию подбрасывает. Вот и сейчас, довелось ему в…сковской психушке лежать, белая горячка с ним приключилась. Да и весна сказалась, и шизофрения взяла верх. Так вот, он мне сообщил приватно, что оборудуют в нашей психушке палату какую-то странную. Вначале я этому значения не придал, но потом, как заложниц взяли, я об этой информации вспомнил. Проверили мы психушечку аккуратненько, и точно. В палате этой странной сидят наши бабенки похищенные. Ну а дальше все дело техники. Версия уж больно хорошая — и с действительностью перекликается, и глубоко народная, по своей сути. Вместе росли, вместе от выпивки лечимся. Комар носа не подточит. Так что вы, Ноготь, ко всему происшедшему, ну никакого отношения не имеете. И еще, Ноготь, мне бы не хотелось в вас губить великого писателя — человечищу, но у меня к вам большая просьба. Когда вы пишите мне донесение, пишите разборчивее. В вашей последней писульке, в разделе, посвященном главному врачу, вы написали «лубок» или «лобок»? Я так и не понял. Это же донос, в конце концов, Ноготь, отчет о народной беде своего рода, он может иметь далеко идущие последствия! А вы позволяете себе вольности в духе школьного сочинения на тему «Первый оргазм кота Феликса». Я считал вас более серьезным человеком, Ноготь, честное слово. И мораль произведения неочевидна — насколько тесно главный врач психиатрической больницы был связан с ликвидационной бригадой? Как они на него вышли? Участвовал ли он еще в чем-то кроме захвата заложниц?