Грета постучала в дверь ванной, потом вошла.
— А вот вам и рубашечка, мисс, будет в чем переночевать.
Девушка лежала, глубоко погрузившись в воду, глаза ее были открыты, щеки раздуты, как у трупа. Масло для ванн придало воде мутно-голубоватый оттенок, отчего девушка казалась еще более бледной, а ее соски — еще более красными. Распущенные волосы развевались в воде и прилипали к стенкам ванны. Она походила на утопленницу. Грета хлопнула в ладоши, чтоб вывести девушку из транса, и велела ей немедленно вылезать.
В маминой спальне стояли две кровати с резными изголовьями красного дерева. Все кровати в доме — а их насчитывалось в общей сложности пятнадцать — еще с утра были застланы свежим бельем в ожидании прибытия семейства Энтуистл. Грета уложила девушку в «гостевую» кровать, напоила ее теплым молоком, накормила сэндвичами, но та, как ни странно, и не думала успокаиваться, а напротив, возбудилась еще больше. Она не переставая сокрушалась по поводу исчезновения какого-то Хитклифа и призывала наказать кого-то по имени Линтон. Сидела в постели и рвала на себе мокрые волосы. А еще твердила о вересковых пустошах, страсти и ненависти. Совершенно сбитая с толку всей этой болтовней, Грета положила пухлую руку на лоб девушки и силой заставила ее откинуться на подушки. Потом поставила ей градусник и удерживала, игнорируя преисполненный бешенства взгляд англичанки. Градусник показал сорок. Но ничего страшного. Нет такой болезни, которую бы не прогнали таблетки аспирина «Байер». Грету мало интересовала истерическая болтовня, она попросила, чтобы гостья назвала свое имя. Кэтрин.
— Вот, прими-ка лекарство, Кэтрин. — Грета протянула ей аспирин и стакан воды. — Давай разом. И водичкой запей.
Девушка проглотила таблетки, отхлебнула воды и закашлялась.
Надо сказать, что аспирин сыграл в судьбе героини хоть и незначительную, но положительную роль. В романах начала девятнадцатого века простуды и лихорадки были для авторов настоящей находкой. Болезни эти творили чудеса, вызывали безумие и мучительную долгую смерть. Они тянулись месяцами, предполагали визиты сельских докторов, драматические сцены с пиявками, трапезы, состоящие из овсянки на воде, всякие примочки и присыпки, а также ванны и обтирания. Они помогали оттенить и ярче выразить страдания от безнадежной любви, заботу о единственном ребенке, бессонные ночи слуг и верных служанок. Но старый добрый аспирин «Байер» (ночью Грета вставала несколько раз, чтоб дать больной лекарство) излечил Кэтрин Эрншо от лихорадки.
Глава 24
Все следующее утро Кэтрин спала и спустилась вниз, одетая в ночную рубашку, лишь в половине второго, совершенно позабыв о том, кому обязана своим выздоровлением. Щеки разрумянились, волосы растрепаны. Она вошла на кухню. Грета приводила в порядок большой холодильник. Бабушка Энтуистл любила, когда все стояло на своих местах, блестело и сияло чистотой. Кувшины с молоком и лимонадом на верхней полке; красные фрукты и овощи в одном отделении, зеленые — в другом; сыры и отварное мясо для ланча аккуратно разложены по ящичкам; в дверце из специальных ячеек выглядывают яйца; алюминиевый поднос для льда доверху полон и ждет, когда дед Энтуистл потребует виски. Оставалось только выжать лимоны. И завершить еще одно дело, куда более сложное: выпроводить Кэтрин (хотя Грета пока не знала, куда именно) и прибраться в маминой спальне до трех часов. Именно в это время обычно прибывало в «Усадьбу» семейство Энтуистл.
Еще спозаранку Грета испекла хлеб и теперь отрезала Кэтрин толстый ломоть, щедро намазав его черничным джемом — остаток запасов прошлого лета. Списав отсутствие аппетита на болезнь, Грета откинула спутанные волосы девушки и пощупала лоб. Он был холодным и сухим.
— Я умираю, — сказала Кэтрин. — Буду лежать в могиле еще до того, как…
— Чушь, — фыркнула в ответ Грета. — Ты здорова как бык. — И подтолкнула к ней тарелку с хлебом. — Давай ешь!
— Не съем ни крошки до тех пор, пока не вернется Хитклиф.
— И когда же он вернется? — осведомилась Грета и покосилась на каминные часы. Медный маятник торжественно качался из стороны в сторону. — Он что, сюда, что ли, заявится? Говорю тебе сразу, моя хозяйка будет не в восторге.
— Прошлой ночью он убежал в вересковую пустошь. Одному Господу ведомо, когда я увижу его снова.