— Гроза совершенно уничтожила пионы. — Бабушка развязала поясок фартука и снова завязала его тугим красивым бантиком. — Их все надо срезать! Когда лепестки валяются на земле, они становятся похожи на туалетную бумагу!
— Срезать на букеты? — спросила Анна-Мария.
— Господи, конечно же нет! Зачем нам куча увядающих цветов, расставленных по всему дому? Срезай только самые красивые — смешаем в букетах розовые, белые и темно-красные. Завтра на ланч придут дамы из благотворительного общества. Нет смысла тратить целое состояние на флориста. Надень завтра костюм.
— Тот самый, в котором я ходила на собеседование в Вассар?
— Именно его. Темно-розовый. Ты в нем просто прелесть.
— Я оставила его дома.
Эдит разочарованно фыркнула.
— Но откуда мне было знать, что он понадобится? Меня никогда не приглашали на подобные ланчи!
— Что же, пора тебе присоединиться. Стать младшим членом клуба.
Мама запустила ногти в кожуру апельсина, в глаза ей брызнул сок.
— Может, поедем к «Филдсу», подберем что-нибудь?
— Нет. Наденешь один из моих костюмов.
Никогда прежде она не предлагала мне воспользоваться вещами из своего гардероба, подумала Анна-Мария, задумчиво ощипывая белые волокна с апельсинной дольки. Обычно Эдит не упускала случая уговорить дочь купить что-нибудь из консервативной одежды. Остается надеяться, что нынешнее неожиданное предложение Эдит воспользоваться ее гардеробом продиктовано вовсе не финансовыми проблемами, а широким жестом доброй воли. Она стала чаще демонстрировать дочери свою благосклонность после поступления той в Вассар. Пока что Анна-Мария оправдывала все ожидания: произнесла блестящую речь на выпускной церемонии, стала первой ученицей-отличницей в школе Лиги плюща и, как надеялась бабушка, оставалась девственницей. Эти достижения принесли маме позволение пить вино за обедом и кофе за завтраком. Сегодня кофе пришелся как нельзя кстати. Пробравшись ночью в спальню через окно, она около часа лежала в постели, слушая тихое посапывание Кэтрин, и мечтала о Хитклифе. Его голос продолжал звучать у нее в ушах и тогда, когда она мыла за собой в раковине чашку и тарелку. Мешали лишь непрестанные комментарии и замечания матери. Ей так хотелось выйти в сад, побыть наедине с мечтами и мыслями.
— Так что надо сделать сначала, достать из подвала банки или срезать цветы? — Эдит всегда определяла для Анны-Марии приоритетные задачи. В надежде, что выиграют пионы, девушка направилась к задней двери.
— Цветы.
Мама распахнула дверь, в кухню ворвался свежий аромат влажной земли и цветов, и Анна-Мария дала полную волю воображению. Она почти закрыла за собой дверь, как снова послышался голос Эдит:
— Только смотри выбирай внимательно. И не вздумай принести в дом полузавядшие, потому что тебе их жалко. Кстати, Анна-Мария!
Мама снова заглянула на кухню.
— Где твоя английская подружка?
— Спит. Кажется, она больна.
— Надеюсь, вы не болтали ночь напролет. Чем же она больна?
— Простуда, по-моему. Или грипп.
— Вот что, Грета. Когда закончишь с пирогами, возьми поднос и отнеси к ней в комнату. А ты, Анна-Мария, когда закончишь срезать цветы, займись макияжем. Я разрешаю тебе нанести немного тона под глаза. У тебя там круги, выглядишь усталой.
Господи, сколько можно болтать, подумала мама. Взяла садовые ножницы, висевшие на крючке под навесом, и направилась по дорожке к клумбам. Сказывалось недосыпание, она двигалась словно в тумане, а перед глазами стоял лишь один образ — Хитклиф. Темная мускулистая фигура, руки, властно обнимающие ее за плечи, душистый запах табака. Она никогда не испытывала подобных ощущений с респектабельными мальчиками из местного клуба, которых отбирала Эдит в качестве сопровождающих дочери на танцы и вечеринки. Хитклиф был настоящим мужчиной, от него так и веяло опасностью. Едва познакомившись с Кэтрин, мама испытала неукротимое желание побежать на чердак, в библиотеку, и посмотреть, есть ли там экземпляр «Грозового перевала». Она читала этот роман, но давно и не очень хорошо помнила детали. Теперь же она боялась натолкнуться в книге на образ Хитклифа, отличный от ее воспоминаний и представлений. Она лелеяла тот образ, что остался у нее в памяти. Если в книге говорится о нем как о плохом парне, отрицательном герое, она этого не перенесет. Анна-Мария влюбилась по уши и считала, что никто не понимает Хитклифа так, как она. Разумеется, знакомство произошло всего лишь накануне, но мама была романтичной особой, верила в любовь с первого взгляда и до гроба. А видя, как рыдает Хитклиф, она узнала его с другой стороны, уловила в нем главное, то, что не дано было увидеть и понять Нелли, от лица которой в романе велось повествование.