Фиона спорила с Ноэлем, ставя под сомнение что угодно, даже то, что считалось общепринятым, но делала это круто, не столь вопиющее, как любят делать это современные политиканы. Она говорила с изысканным джордийским акцентом, который стал лишь ощутимым, когда мы познакомились поближе.
Видимо, мой эдинбургский был тоже для нее очень и очень заметным. Меня тянуло к ней. Она была не просто роскошной девушкой, она не боялась говорить!
Большинство девушек, с которыми я общался дома, были молчаливыми, лукавыми и аморфными, вели себя точно так же, как я с ними, должен признать. Но между нами Фионой так ничего и не получилось - я никогда не умел клеить девушек.
Я немного замутил с Джоанной Дансмер, мы вместе с ней посещали занятия по английскому в прошлом году, но это была игра, она не была мне интересна. Этакая носатая куколка уиджи, то есть не настоящая уиджи, а нечто похожее на то. В отличии от большинства наших эдинбургских ребят, которые считают всех уиджи бродягами, я не имею ничего против них, потому что мой отец родом именно из тех краев. Но эта девушка была такая суетливая, она так сильно хотела быть главной в наших отношениях, что мне это крайне не нравилось. Джоанна была из тех девушек, кто ищет в универе себе такого парня, которым можно будет потом командовать всю свою жизнь.
Дома я тоже не утруждал себя поиском девушки для серьезных отношений; легкомысленный и заебанный, я всегда искал на свою жопу приключений. Растрачивал свою жизнь, много тусил с друзьями, пытался трахать девок. Здесь я был совсем другой.
Почему бы и нет? Мне это очень нравилось. Почему я должен заниматься тем же дерьмом в универе, которым живу дома? Быть одним и тем же человеком? У меня есть важная причина: я еще совсем молодой, я хочу учиться, развиваться. В универе я серьезный до усрачки, большую часть времени работаю, как пчелка, весь такой дисциплинированный. Не то чтобы я считал своей целью «добиться успеха». По сути, я его уже достиг, когда приехал туда. Моими личным небесами стала библиотека, где под светом ярких ламп сидел, окруженный книгами, в полной тишине. Ничто в мире не могло принести мне большего удовольствия. Я старательно учился, потому что приехал в Абердина не друзей заводить. В большинство выходных на первом курсе я возвращался в Эдинбург посмотреть футбольные матчи или сходить на вечеринку или в клуб вместе с друзьями и моей «периодической» девушкой Хейзел. Но все же я подружился с одним парнем из Абердина, Полом Биссетом. Бисти происходил из рабочего класса, поддерживал тори, был мал ростом, но крепок, со светлыми волосами и выглядел так, будто всю жизнь провел на ферме, хотя он родился и все время жил исключительно в городе.
Он тусил с Абердинскими криминальными элементами, жил дома с мамой и - так же, как и я - работал неполный рабочий день. У нас было еще несколько общего - мы оба занимались физическим трудом (он работал печатником) и знали, насколько это хуево, а поэтому учились в универе лучше, чем пустозвоны, которые пришли в универ прямо после школы или какого-то ебаного колледжа.
Мы с Бисти планировали поехать в Стамбул. Я всегда мечтал путешествовать. И лишь дважды удалось побывать «за бугром» - однажды ездил в Амстердам с парнями, просто по приколу, а в другой раз, почти в детстве, мы всей семьей ездили в Испанию в отпуск. Было просто потрясающе: только я, мама, папа и Билли, потому что тетушка Элис милостиво согласилась присмотреть за больным малым Дэйви.
Папа был счастлив, но мама все время беспокоилась за Дэйви, угрохали целое состояние на разговоры по телефону. Никогда не забуду того отдыха, то были лучшие каникулы за всю мою жизнь, потому что никто не мог помешать тогда нам с Билли.
Когда Фиона и Джоанна услышали об этой путешествии, они собственноручно попросились ехать с нами. Сначала это все было на уровне шуток, затем они заговорили уже серьезно. Даже когда мы обменялись номерами телефонов и планировали что-то конкретное, мы с Бисти все еще не верили, думали, они наверняка нас кинут.
После последнего занятия последнего дня семестра Фиона, Джоанна и Бисти решили напиться в студенческом союзе. Мысль была неплохая, но сначала я должен был увидеться с одним англичанином, мистером Паркером. Этот мудак поставил мне шестьдесят восемь баллов из ста за эссе о Скотте Фицджеральде. Я не хотел соглашаться на такую оценку, это было впервые, когда я получил меньше семидесяти, и меня это отнюдь не радовало. Помню, Джоанна сказала тогда:
- Ты сумасшедший, Марк, шестьдесят восемь процентов - это же та-а-ак хорошо-э-э!
Нихуя нехорошо; я сам устанавливаю для себя ебаные стандарты. Я хотел, чтобы все было по первому разряду, красный диплом специалиста по специальности «История и литература» на выпускном; впрочем, скорее только по истории, потому что в этом году второй компонент, литературу, я совсем запустил. Анализировать романы означало для меня вытрясти из них всю душу, разобрать их по косточкам, а это неизбежно уничтожало все наслаждение. А мне нельзя было настраиваться на литературу таким образом. Однако только отказавшись от изучения литературы я сумел бы сдержать свою страсть к ней. Вообще я думал иногда над тем, чтобы изменить специальность по истории на экономику. Но я всегда был первым по всем предметам, только африканец Аду иногда мог посоревноваться со мной; он и Лю Чен и еще растерянная китаянка. Поэтому я решил вступить в бой с твидовым Паркером, сопливой крысой, который почему-то вел себя как некий оксфордский дон, отнюдь не менее. В комментариях к работе он утверждал, что это - самое слабое мое эссе, я вообще неверно истолковал жизнь и работу Фицджеральда в целом и у персонажа Дика Дайвера в «Ночь нежна».
Когда я добираюсь до нужного мне места, это дрянь сидит в своем обитом кресле. Его маленькая конторка вся завалена книгами и бумагами. Все стены были завешаны полками до самого потолка, рядом с ними стояло несколько лестниц, чтобы можно было достать пыльные старые книги с самого верха. Эта маленькая уютная комната была настоящим книгохранилищем. А еще у него была одна из этих крутых адресных книг «Ролодекс», куда он записывал все свои контакты; я делал вид, что ненавижу ее, но она казалась мне крутой, как яйца. Я завидовал этом мудаку из-за того, что у него был этот приют - место, где можно просто остаться одному, почитать, подумать.
Вдруг я понял, почему этот мудила всегда казался мне знакомым, - он напоминал мне о Фрэнке Бэгби, Мэтти Коннелле и Кочерыжке Мерфи. Эта мысль удивила меня до глубины души. Паркер и сам выглядел так же высокомерно с этими своими очками в золотой оправе на переносице, благодаря которым, когда он смотрит на тебя, становится похожим на полицейского на допросе, будто ты сделал что-то плохое. И вот я рассказываю ему суть своей проблемы, но он не раскаялся.
- Ты не заметил главного, Марк, - говорит он, - что, должен признать, несколько меня удивило.
- Что именно? - спрашиваю я, вдруг заметив одну книгу, странно похожего на по-настоящему старое издание «Джен Эйр», которое стояло на полке у самого окна.
- Прочти книгу еще раз, найди критические эссе о ней, а еще - биографию Скотта Фицджеральда, - предложил он, вставая, так как какой-то мудак постучал в дверь. - Извиняюсь...
Когда он повернулся спиной, чтобы узнать, кто пришел, я воспользовался замечательной возможностью, протянул руку, и «Джен Эйр» почти сама скользнула мне в руки. Он пригласил войти какого-то своего аспиранта и жестом попросил меня уйти. Я раздраженно бросил его контору, но сам чуть до потолка не прыгал, сократив его буржуазные запасы литературы. Уже в баре я рассказал Фионе, Джоанне, Бисти и еще паре товарищей о разговоре с профессором, опустив подробности моей виртуозной репрессалии через акт «перераспределения средств», как мы с Кайфоломом всегда называли кражу, потому что они могли бы понять меня неправильно.
- Хочет, чтобы я перечитал книгу, ебаный подонок, - жалуюсь я, делая глоток безжизненного пива.