- Да, мне сейчас будут звонить.
Она громко вздыхает, эта ебаная шлюха-монополистка, но садится рядом на старые сиденья из актового зала и достает книгу.
Через минуту телефон в конце концов звонит:
- Привет, Рентс. Что, мелкие деньги кончились, мудак?
- Нет ... Здесь просто телефон такой. Так как ты сходил в суд?
- Хуже и представить нельзя. Ебаный ужас. Только я вошел и увидел рожу судьи, сразу понял: добром это не закончится. Мы с большим Крисом Монкуром и еще одним парнем, Аланом Ройсом, говорили почти одно и то же.
Но Диксон представил историю совсем в ином свете. Они дерьмом его облили; будто они поссорились, начали драться, Кок упал, разбил себе голову и умер. Ему выписали ебаный штраф размером в пять сотен. Его отпустят, даже не лишат лицензии!
- Да ты на хуй, шутишь ...
- Если бы. Дженни в шоке, Мария заплакала и начала кричать на всех в суде, ее вывела из зала заседаний ее тетя. Все время этот судья сидел с каменной, равнодушной физиономией. Затем он сказал, что этот трагический случай произошел из-за нетрезвого состояния умершего, подтвердили свидетели ... Бедная семья, Марк, говорю тебе, это - самый страшный день в моей жизни.
Кайфолом продолжал, и хотя я совсем не знал Кока - помню о нем только то, что он всегда был счастливым певучим пьяницей, - но все равно не видел его рассерженным или хотя агрессивным.
- Этот суд сфальсифицировали, - объясняю я ему, разглядывая гречанку, которая зловредно смотрит на меня поверх книги.
Когда я кладу трубку, то чувствую себя таким подавленным, что мне нужно выйти на улицу, немного проветриться. Тяжелые капли дождя падают на землю через голубовато-серый туман, окутавший весь город. Я шныряю туда-сюда по улице целую вечность, совсем замерз, и затем возвращаюсь к Фионе, которая уже проснулась и оделась. Рассказываю ей о Коке. Она начинает придумывать для нас кампанию протеста, кампанию за справедливость, в поддержку безработного алконавта против бывшего мента, с франкмасонами, публикой и судьей с Высокого суда правосудия.
Я даю ей высказаться, потому молчу и думаю про себя: нет, не так работает наша система. Ей уже пора уходить. Я сам обещаю прийти к ней позже, ночью. Надевая свое длинное коричневое пальто, Фиона с любовью обнимает меня за шею. Ее глаза такие ясные, что в них можно потеряться навсегда.
- Во сколько ты придешь?
Я думаю, как ответить на такой простой вопрос, кажется, будто мой ум внезапно расширился до масштабов вселенной. Во сколько?
Заметки об эпидемии №3
В 1827 году Томас Смит, выпускник прославленного медицинского факультета
Эдинбургского университета, вместе со своим братом Уильямом вступили во владение фармацевтическим делом. Они начали производить чистые химикаты и препараты на растительной основе. За десять лет они добудут алкалоиды, в частности - морфий, который они начнут изымать из опиума.
В 1815 году Джон Флетчер Макфарлан, эдинбургский хирург, унаследовал аптекарское дело и положил начало реальной торговли зельем опиума. Затем он стал изготавливать морфий, спрос на который значительно вырос с изобретением шприца для подкожных впрыскиваний. Это изобретение позволило впрыскивать препараты непосредственно в кровоток, чем чрезвычайно повысил их эффективность.
Дело Макфарлана процветало, он начал производить анестетики (эфир и хлороформ) и стерильные повязки. В 1840 году он открыл фабрику, и уже в начале XX века компания «Макфарлан-энд-Кампани» стала одним из ведущих поставщиков алкалоидов в стране.
Оба предприятия продолжали развиваться, поэтому возникла проблема поглощения; и в 1960 году произошло их слияние в единую компанию «Макфарлан Смит Лимитед ». В 1963-м ее начала управлять группа «Глаксо». Она и сейчас дает работу более чем двумстам работникам на своем заводе в районе Горжи Ветфилда.
Считалось, что героин, который хлынул рекой на улице Эдинбурга в начале 1980-х, экстрагировали из препаратов на основе опиатов, которые производили на заводе, хотя это и было противозаконно. Когда были приняты надлежащие меры безопасности, возросший местный спрос на героин устремился на дешевый пакистанский продукт, который к тому времени уже несся потоком на остальные регионы Соединенного
Королевства. Теоретики заговора указывали на то, что сразу после массовых бунтов 1981 волна импортного героина захлестнула всю территорию Великобритании.
Особое внимание СМИ тех времен уделили Брикстону и Токстету.
Беда не приходит одна...
Нельзя было сказать, что Дженни не предупреждали; надо жить на Марсе чтобы не заметить, что тори сейчас применяют серьезные меры против махинаций с деньгами. И суд доказал это на ее примере. Объявив приговор о заключении ее сроком на шесть месяцев, судья пояснил, что его «толкнули к такому милосердию» ее трагические обстоятельства. Так, судья был не из тех, кто отпускает убийцу ее мужа с одним только штрафом.
Когда ее увозили, на лице у нее появлялась то паника, то ненависть! Она умоляла их, молила этих полицейских с каменными лицами, просила о помиловании. Тот филантроп-вегетарианец из государственной защиты, которого ей назначили, выглядел почти так же плачевно, как и сама Дженни, и думал во время суда исключительно о своей карьере в корпоративном праве. Рядом со мной сидела Мария, она сразу разразилась слезами, никак не могла поверить, что все это происходит на самом деле.
- Они не могут ... не могут ... - бессмысленно повторяла она.
Элейн, ее тетя, невестка Дженни - худая, бледная женщина, которая напоминает кухонный нож, - вытирает ей глаза платком. Слава Богу, Гранта, как и во время суда над Диксоном, в зал заседаний не привели, оставив в Ноттингеме с братом Дженнет, Мюрреем.
Никогда не думал, что это все обернется именно так. Я и сам весь дрожу, пока провожаю почти без сознания Марию и Элейн к «Таверне Декон Броди», что на Королевской мили. Этот ресторан - настоящая подобие зала заседаний, здесь тоже несколько дверей, полно преступников, хозяйничает бывший адвокат, да еще и сколько туристов случайно попали сюда, сами не понимая, как такое произошло.
На свой страх и риск я берусь выпить нам с Элейн и колу для Марии, которая, к моему удивлению, сбрасывает один из бокалов на пол.
- Что ты делаешь? Ее вообще не должно здесь быть, - говорю ей я, оглядываясь по сторонам, пока Элейн говорит ей что-то скучное со своим восточным мидландским акцентом. Мария сидит на стуле с высокой спинкой, она вся пылает от гнева.
- Я не вернусь в Ноттингем! Я остаюсь здесь!
- Мария ... лю-ю-юбо-овь ... - растягивает гласные в своем ужасном говоре Элейн.
- Говорю тебе, никуда не поеду! - Она хватает еще один пустой стакан, косточки ее пальцев белеют, когда она пытается сжать его в руке.
- Оставьте ее на пару дней у моей матери, - прошу я пораженную тетю Элейн и затем тихонько добавляю: - А потом я посажу ее на поезд. Она к тому времени уже немного успокоится.
В неживых круглых глазах невестки Дженни появился огонек:
- Если это удобно ...
Не то чтобы я собирался немедленно звонить маме по этому поводу. Вряд ли Мария станет для нее приятной гостьей. Но в любом случае время выбираться отсюда. Пока мы идем по улице Маунд к Принсез-стрит, Мария совсем расклеивается; сквозь слезы она проклинает Диксона, прохожие пялятся на нас. Мы провожаем тонкую, анемическую Элейн до автовокзала, она благодарно устраивается на мягком сиденье «Нэшнл-Экспресс». Мы стоим на платформе, пока автобус не тронется с места, а потом Мария скрещивает руки на груди, смотрит на меня и спрашивает:
- И что теперь?
Я не повезу ее к маме. Им и так неудобно из-за недавнего переезд. Мы прыгаем в такси и направляемся к ее старому родительскому дому, который сейчас, правда, остался без родителей. Конечно, я понимаю: чтобы заставить ее сейчас что-то сделать, надо предложить что-то диаметрально противоположное.
- Тебе надо в Ноттингем, Мария. Твою маму выпустят всего через несколько месяцев.
- Не поеду! Хочу увидеть маму! Не поеду никуда, пока не найду этого ебаного Диксона!