Да что там Мария, Кочерыжка - вот кто здесь настоящий девственник, думает вдруг Кайфолом и понимает, что тот погряз в своих наркоманских фантазиях и в его голове было совсем пусто, ни одной четко сформированной мысли. Он почти слышал, как Кочерыжка мысленно повторяет свою обычную мантру о щенках, котиках и пушистых зайчиках, которые всегда порождались в его отвратительном воображении. На мгновение он хочет стать таким, как он, но быстро гонит прочь эту крамольную мысль.
Друзья гуляют немного по улице, но дождь усилился настолько, что начал их раздражать, поэтому они были вынуждены остановиться у магазина ковров под мостом на Уок.
- Его собираются сносить, - говорит Мерфи. - Мост. Будут здесь развивать старую линию от центральной станции Лейта.
- Да, и это уж точно. Никуда не денешься с этого глухого угла.
Кочерыжка начинает хандрить. Кайфолом знает, что тот ненавидит, когда так говорят о Лейте, и ему действительно нет ни одного извинения, потому что они оба родились здесь. Но Кочерыжка такой отчаянный, замерзший и несчастный, что вынужден сообщить другу:
- Меня выгнали из дома, типа.
- Плохо.
В глазах Кочерыжки просьба, он такой бедный и жалкий, что напоминает самого трогательного персонажа Диснея.
- Слушай ... А можно у тебя перекантоваться? Только несколько дней, типа, парень, спасай, я не могу так, на улице ...
Кайфолом милостиво протягивает ему ключи, Кочерыжка заметно удивлен.
- Да, можно, друг, обращайся, и я всегда помогу, ты же знаешь. Езжай ко мне, отдыхай, а я скоро подъеду. Мне надо еще заехать к матери, - говорит он в то время, как Кочерыжка осторожно берет ключи, будто опасаясь, что тот сейчас бессердечно заберет их обратно.
- Пока, кошак ... Ты - лучший мой дружок, - благодарит он, вздыхая с облегчением.
Надо всегда поддерживать своих корешей, думает Кайфолом, любуясь своей добродетелью, пока идет по Уок. Он продумывает стратегию. Посетит мать и сестер, затем - к Джонни Свону, ширнется там и пойдет назад, в порт, чтобы найти там клиента для Марии. Он оглядывается на благодарного Мерфи, шагающего по Конститьюшн-стрит в сторону собора Девы Марии, чтобы поставить там свечку и помолиться о прощении для своего друга. И немного героина в Бога попросить. Без сомнения, он будет шпионить за отвлеченной Кэти Рентон, думает Кайфолом, погружая карамельные пальцы в фонтан со святой водой.
У Кайфолома не хватило мелочи на автобус до Бриджа, где находился новый дом его матери. Но когда он пешком добрался туда и появился на пороге, увидел там нечто ужасное. Там, в старом кресле, сидел его отец. Сидел так, будто никогда его и не покидал. Флегматично смотрел какое-то ментовское шоу по телеку. А мама сидела рядом с широченной довольной улыбкой.
- Хорошо здесь у нас, да? - улыбнулся Дэйви Уильямсон своему сыну.
- Ты приняла его назад ... - яростно выдохнул Кайфолом, повернувшись к матери. - Поверить не могу.
Он все силы вложил в искренние сыновние обвинения:
- Ты приняла его, зачем? Почему ты сделала это?
Она ничего не отвечала. А отец начал наигрывать на воображаемой маленькой скрипке, нагло глядя на сына:
- Так и бывает, вытри слезы, парень.
- Сынок, мы с твоим отцом ... - мать вдруг открыла рот, пытаясь что-то объяснить, но отец тихо успокоил ее.
- Тихонько, любимая, - приложил палец к ее губам Дэйви Уильямсон; успокаивая жену, он повернулся к сыну и резким тоном заявил ему: - Выметайся отсюда. Выметайся отсюда на хуй!
Отец кричал так, что у него на лбу вздулись вены. Кайфолом не двинулся с места, он сжал кулаки:
- Ах ты ебаный ...
Напыщенным жестом Дэйви Уильямсон протянул руку и помахал, мол, уходи отсюда:
- Я не суюсь в твою частную жизни, твою любовь, поэтому и ты не лезь в мою, - улыбается он, склонив голову набок; его лицо похоже на маску клоуна. Мать выглядит озадаченной, когда из его груди вырывается невольный крик. Этот мудак все знает.
- Да, не нравится тебе, да? - Улыбка отца говорит о том, что Кайфолом правильно обо всем догадался. - Не лезь в мои дела!
- Что здесь происходит? - спрашивает мама.
Дэйви Уильямсон объявляет официальным тоном:
- Ничего такого, дорогая, у меня все под контролем, снова. - Он смотрит на Кайфолома, холодно улыбаясь: - Не так ли, мой бамбино?
- Иди на хуй, - кричит Кайфолом, но выбегает из комнаты сам, под аккомпанемент мольбы матери и дьявольского смеха отца, и оказывается на Саут- Клерк-стрит.
Смятение обжигает ему горло, пока он идет вниз по улице; он все еще без гроша в кармане и колеблется, остаться ему на Монтгомери-стрит вместе с Кочерыжкой, или пойти в Лейт, к Марии. Вот оно, да. Он пойдет туда, ляжет рядом с ней, удержит ее и будет защищать и любить ее, это он должен был делать все это время, так он хотел все сделать с самого начала. Никаких грязных пабов с вонючими рыбаками, куда он ее водил; они будут целыми днями лежать в постели, наркота оставит с потом их тела, они будут занимать друг друга, захотят друг друга, и все ночные кошмары исчезнут, и они проснутся на следующий день в новой, золотой эпохе.
Только так они смогут жить дальше ...
Вдруг слышать громкий гудок автомобиля, Кайфолом замечает, как около него останавливается старенький «Дацун». За рулем - жирдяй Джимми Колдуэлл, который опускает окно и говорит:
- Какие у тебя планы на сегодня? Может, организуешь еще одну встречу с той своей крохой? Я здесь как раз рассказывал о ней Клинту, - он кивает в сторону своего пьяного сообщника, рожа которого расплывается в похотливой улыбке. В середине ее сияет золотой искусственный зуб, он как дворец, построенный посреди трущоб.
- Хочешь прямо сейчас? - спрашивает Кайфолом, останавливаясь от внезапного нападения ломки.
- Садись назад, - предлагает Колдуэлл с вежливой рожей, - у нас есть деньги. Как всегда, да, Сай?
- Да, - соглашается Кайфолом, задыхаясь от собственной легкомысленности, и садится в тесную машину, чувствуя, как его ноющие кости протестуют против жесткого кожаного сиденья. - Le cose sifanno per soldi ...
Небесный танец
Я сижу в баре при отеле, жду Фиону. Думаю о ее улыбку, от которой тает сердце, и о ее сосредоточенном, такое сексуальном лице, когда она обсуждает со мной книги или лекции. Каждый раз, когда она заходит в комнату, у меня душа поет. Я чувствую настоящий восторг - такой чистый, простой. Наша жизнь - это сплошная череда страстных поцелуев и нежного смеха.
Обожаю смотреть на нее во время занятий; даже когда мы целуемся, я все равно не могу от нее глаз отвести. После Хейзел, это - самое длинное, когда я встречаюсь с девушкой. Но я собираюсь все это похерить, потому что сегодня для нас наступит конец. Сегодня, в этом баре, я собиюсь бросить лучшую девушку всей моей жизни; самую красивую, умную из всех, кого я знаю. Не то, чтобы кто-то мог стать ей конкуренткой, но я все равно сделаю это.
Маленький бар в маленьком отеле, в маленьком, по моему мнению, городке. Но сама Шотландия всегда казалась мне огромным краем, я сам видел за свою жизнь только крошечный ее уголок. Этот ресторан похож на старинный Тауэр, некий приют для путешествующих купцов. Сияющий голубой ковер как-то сконфуженно-неудобно лежит на полу; встроенные сиденья вдоль каждой стены, рядом с которыми стоят убогие медные столики и стулья; над камином висит портрет Мартина Бакена в Абердинской форме, на фотографии виден автограф.
Бармен натирает должны бокалы. Двери бара открываются, и сквозь рифленое стекло я вижу на пороге женский силуэт. Сначала мне кажется, что это - Фиона, но оказывается, какая-то взрослая женщина. Пожалуй, одного возраста с моей мамой - где-то немного за сорок. На ней узкая черная юбка и белая блузка.
Фиона Коньерз. Надо набраться смелости, чтобы стать жестоким. Чтобы попрощаться с ней. Слишком много в моей голове мыслей, которыми я не могу с ней поделиться. Пинта светлого пива стоит передо мной, девственная. Не этого я хочу. То, что мне нужно, - в доках, в Дона. Или дома, в Эдинбурге. У Джонни Свона.