Меня зовут Сикер. Повтори!
Действительно, его теперь звали так. Как он мог допустить такой ошибки? Это был Сикер. И только Сикер.
- Извини ... Прости, Сикер, - закашлялся он, чувствуя, что его вот-вот вывернет.
- Ладно, теперь убирайся отсюда.
Рассел Мар повернул дверную ручку и оказался в сумерках. Страх пересилил боль, и он быстро побежал оттуда. Скорее, скорее, скорее.
Оттепель
Седьмой этаж
Я не против предоставить временное убежище Марку, он - свой парень, но что-то я не уверен насчет мудилы, которого он привел с собой. Рыщет повсюду, как у себя дома, слава Богу, что он редко у меня бывает. Кто знает, чем он вообще занимается в жизни.
Сначала мне было довольно сложно привыкнуть к этой квартире, особенно утром, хотя не то чтобы я уж слишком чутко спал - главной проблемой этого места было то, что здесь проходил мусоропровод. Бутылки и всякий хлам все время летят вниз по трубе, вмонтированной в стену, с шумом падая в огромный мусорный бак.
Это утро не стало исключением; когда я просыпаюсь, то сразу ищу взглядом того чувака, Кайфолома по имени и Кайфолома по природе. Он сидит на подоконнике с тарелкой тостов в руках.
- Доброе утро, Никси, - гнусавит он, затем осматривает своим ебаным хозяйским взглядом на мои владения и говорит: - Хакни, видимо, не лучший район этого города.
Он что, ожидал, что будет жить в Букингемском дворце?
- Буду рад, если ты подыщешь себе что-то получше, - отвечаю я этому подонку.
А он на это поворачивается ко мне и говорит с наглой рожей:
- Будь уверен, именно этим я и занимаюсь.
Дерьма кусок. Слышал, он уже посрался с парой местных ребят здесь, в Лондоне. Я не люблю тратить свое время на мудаков, которые считают, что они - лучше всех, что только они имеют большие планы и гениальные идеи. Он презирает меня за то, что я живу в этой дыре, не вызывает никакого уважения.
Хочу сказать, кстати, что моя квартира - не самое плохое место в мире. Существует множество значительно худших многоэтажек, чем наш дом Беатрис. Даже здесь, на седьмом этаже, открывается довольно приятный вид - отсюда видно Квинзбридж-роуд и Лондонские поля. И лифты у нас обычно работают, по крайней мере, еще вчера все было в порядке. Сама квартира, конечно, не очень, но я видел и пострашнее. Я унаследовал гигантский американский холодильник с морозильной камерой, который занимает почти половину кухни, и не всегда пустой. У меня есть собственная комната, а в «комнате для гостей» на полу лежат несколько матрасов, чтобы ребята могли устроиться поудобнее.
По крайней мере этот Кайфолом проснулся; Марк также встал. Не хочу его обижать, но этот мудак только и знает, что спит. Он и сейчас такой вялый, едва продирает сонные глаза, хотя уже почти первый час. Марк берет коробку от видеокасетты, лежащую на телеке, рассматривает ее и говорит:
- А мне Чак Норрис нравится больше, чем Ван Дамм.
Кайфолом смотрит на него так, будто он совсем спятил: - Да, Рентон. Я почему-то даже и не сомневался, - говорит он.
Сейчас Кайфолом устроился за кухонным столом, чтобы подписать открытки. У него аккуратный, красивый почерк. Он повернулся к нам спиной, чтобы мы не подглядывали за ним, хотя нам на самом деле было не слишком интересно, что он там делает. Марк падает на диван и берет в руки роман Оруэлла, который сейчас читает: «Дочь священника». Это была первая книга, которую я прочитал в школе после того, как мне поставили дислексию и я начал с ней бороться. И неважно, что эта книга была раз в пять больше тех книг, которые читали все остальные в моем классе. С ней я выглядел, как настоящий чудак, но мне было плевать - я обожал этот роман. Оруэлл казался мне сумасшедшим. Я никогда не считал его нормальным, уравновешенным человеком.
- По крайней мере, отсюда открывается красивый вид на дорогу, - легкомысленно говорит мудрый героинщик Кайфолом. - Кстати, звонил недавно Мэтти. Он грохотал как панда в китайской забегаловке.
Обожаю Мэтти. Лучше бы Рентон его с собой привез. Погуляли бы, как в старые времена в Шепердз-Буш. Хорошие были времена, кстати. Рентс внимательно смотрит на ястребиный профиль Кайфолома и возвращается к книге.
Как низко я пал: тусуюсь с этими шотландцами, но думаю только о Марше, которая живет прямо над нами.
Вдруг я чувствую страшный смрад, доносящийся из кухни. Вообще, в этой квартире часто пахнет, как в медвежьем берлоге, однако должен признать - этими словами я оскорбляю всех медведей мира, которые выглядят просто щеголями на нашем фоне. Марк наблевал там, ширнувшись пакистанским героином, блядь, а прибрать за собой забыл, поэтому теперь они с Кайфоломом ссорились на кухне.
- Я уберу, - обещает он, но кажется, что он действительно не собирается этого делать; он снова берет в руки это коричневое дерьмо, которое сначала не считал настоящим героином - говорил, что дома он был белый.
Но сейчас только и знает, что им ширяется.
Я устал от их компании, поэтому покидаю своих грязнуль-гостей и выхожу на холодную, свежую улицу, которая наполняет мои легкие ледяным воздухом, и мне сразу становится легче. На пути к рынку я встречаю сестру Марши, Иветт, - страшненькую толстую девушку, совсем не похожую на нее. Она стояла на остановке на Кингзланд-роуд.
- Как ты, все в порядке?
- Да.
- Как Марша?
- Отдыхает, немного приболела, - Иветт переминается с ноги на ногу, ее огромные сиськи почти выпрыгивают из глубокого декольте.
- Жаль слышать об этом ...
Иветт обращается ко мне со своим мерзким ямайским вариантом английского:
- Или она не сказала тебе, а? - спрашивает она, поправляя свой топ и кутаясь в пальто.
- Не сказала что?
- Ничего ... просто забудь. Это наши, женские дела.
- Мы с ней давно не виделись. Я хочу поговорить с ней. Узнать, что я сделал не так, вот и все.
Иветт качает головой.- Забудь об этом, Никси. Если она не хочет разбираться с тобой, то свое мнение уже не изменит. Тебе не удастся ее убедить, - говорит она, потом тихонько смеется и повторяет: - Да, друг, тебе ее точно не переубедить.
Я пожимаю плечами и иду от нее. Я не верю, что мне не удалось бы ее убедить, не такой уж я и неудачник. В конце концов, я уже взрослый, а она - совсем молодая девушка. Ей семнадцать. В чем-то она действительно мала, но в чем-то - слишком опытная. У нее есть двухлетний сын, маленький Леон. Такой замечательный ребенок. Я никогда не знал его отца и никогда уже, видимо, не узнаю, кем он был; не знаю, он знает вообще о том, что у него родился ребенок. Все, что она отвечала мне, когда я слишком близко приближался к этой теме, было:
- Нет, мы не поддерживаем отношений.
Я знаю, как обстоят дела. Я не сумасшедший, чтобы лезть на чуждую мне территорию черных. Я белый парень, который давно уже переехал из Шира в этот район Лондона, где всем заправляют черные и яппи. Иногда такие, как я, чувствуют себя гостями в своем родном городе. Надо знать, как можно себя вести, и уметь играть в местные игры. Получишь незабываемое впечатление.
Но мне действительно казалось, что между нами происходит что-то настоящее, что-то прекрасное. Я иногда задумывался над тем, что не всем понравится такое - белый парень и черная девушка. И знаю, однажды этот барьер будет разрушен, мы все станем одинакового цвета кофе с едва заметным оттенком желтого. А до этого времени мне придется страдать от своей любви.
Плохая циркуляция
Слава Богу, что Мария целая и здоровая вернулась от своего дяди Мюррея из Ноттингема. Я нашла ее несколько недель назад, совершенно разбитую, она просила милостыню под мостом, когда я шла с работы, поэтому я взяла ее с собой к Джонни. Но она растерялась, когда мы поднимались по лестнице; говорила, что боится заходить туда. Поэтому я пошла туда сама, купила наркоты, потом спросила у нее номер телефона ее дяди и позвонила ему. Я взяла ее к себе домой - всю ночь боялась, чтобы она меня не ограбила, - и на следующий день мы отправились на автовокзал на Эндрю-сквер. Приобрела ей билет в Ноттингем, запихнула ее в «Национальный экспресс» и простояла там до самого отправления, чтобы убедиться, что она уехала. На следующий день я позвонила ее дяде еще раз, чтобы узнать, доехала ли она до него, и он рассказал мне, что как раз подыскивает для нее лечебное учреждение. Мюррей обвинял во всем Саймона, говорил, что это из-за него Мария стала употреблять наркотики, но мне даже не хотелось спорить с ним. Иногда такие, как он, очень любят выливать свое дерьмо на других. Однако надо отдать дяде Мюррею должное - он даже выслал мне денег, которые я заплатила за билет.